–  Это был спонтанный выбор, - продолжил ширай, - я до последнего момента не знал, куда мы пойдем, просто так сложилось. Тогда я был не похож на ширая. Ты помнишь, я был изможден, едва стоял на ногах, и Авьен поддерживала меня, чтоб я не упал. Мы пошли пешком, Моше. Ты думаешь, почему ты нас не нагнал? Ты нагнал нас. Я видел тебя, но ты не узнал в двух изможденных оборванцах свою даву и ширая. Нет, тогда мы еще не прятались - просто не хотели привлекать к себе лишнего внимания.

–  Это нам спасло жизнь, - вновь вступила Авьен.
– Когда мы пошли на север, то ничего не знали об "учении", не знали, что шираи там объявлены вне закона. Мы просто шли, как двое бродяг, не пытались что-то вызнать, а потому и попавшись "истинным стражам Латакии" не вызвали у них никакого подозрения. Нас пропустили, потому что сочли неопасными, а марать руки нашей казнью не захотели.

–  Нас хранили тридцать шесть богов, Моше, - опять Хомарп, - не иначе. Мы прошли там, где не могли пройти все разведчики Совета Латакии, и попали в земли, где все замки были в руках мятежников, а шираи, да и просто хорошие люди, висели вдоль дороги на деревьях. Это был нищий, обездоленный, голодный край, где только тот, кто назывался сторонником "учения", имел право на достойную жизнь. По крайней мере, мы так думали тогда. Это было ужасно, но мы не могли ничего предпринять.

–  Но даже там встречались добрые люди, - продолжала Авьен, - которые пожалели и приютили нас. Они не сочувствовали шираям, они не знали, что я - даву, они сами жили впроголодь, потеряли зимой двоих детей, не выдержавших морозов. Просто пожалели нас, и пустили жить. Ничего не спросив. Нам отдавали последнее, делились лучшим, лишая себя самих, и Хомарп там, наконец-то, поправился.

–  Да, только там я восстановил свои силы, хотя бы настолько, чтоб самому, без помощи Авьен, перемещаться. И я больше не мог наблюдать. Я решил, что найдутся те, кто спасут Латакию - хотя бы ты, Моше, я же должен был бороться с тем злом, с которым нас свела судьба. А это было зло - я видел, как обман разъедает сердца людей, в них поселяется гнев, гнев на шираев, на "учителей", друг на друга. Люди стали подозрительными, дети готовы были предать родителей, родители - детей. Повсюду рыскали "истинные стражи Латакии", выискивая предателей "учения" и сочувствующих шираями, не проходило никаких судов, а наказание было только одно - веревка на шею и на ближайшее дерево.

–  Это было страшно, Моше, очень страшно, - с горечью в голосе продолжала моя даву, - но мы боролись. Мы не могли это делать открыто, но искали тех, на кого могли бы положиться. Дюжину дюжин раз наши жизни весели на волоске, но судьба и тридцать шесть богов хранили нас.

–  Я говорил Авьен, чтоб она не рисковала собой, но она не слушала. Мы действительно искали тех, кто не потерял окончательно разум, то есть делали то же самое, что и "истинные стражи Латакии". Это было нелегко. Север Латакии, и без того не особо многолюдный, был почти пуст после зимы, редкие поселения были отделены друг от друга часами пути, а во многих не осталось людей. Но мы все же смогли найти нескольких соратников, которые поверили нам и пошли за нами. Для открытой борьбы время еще не пришло - "учение" владело всем, мы собирались по лесам, мы говорили друг с другом, мы прятались среди других людей, поклявшись не выдавать друг друга.

–  А потом стало жарко, - сказала Авьен, - и "учителя" решили, что одного севера Латакии им мало - они собрали всех своих самых верных соратников, самых озлобленных, самых безжалостных, и отправили их на юг. А потом ушли и сами.

–  Остались только "шакалы" - те, кто никогда не верил в "учение", на которых даже мятежные магистры не решились положиться. Их было мало, но только у них было оружие, и запуганные люди боялись им перечить. Прикрываясь "волей учителей", они творили любое зло, на которое только и были способны их мелкие души, и многие сносили эти унижения.

–  Многие, но не все, потому что был Хомарп, который тогда начал действовать.

–  И была Авьен, которая всегда была со мной. Моше, я вижу в твоих глазах ревность - поверь, она безосновательна. Я благодарен твоей даву за многое, что она для меня сделала, я ее вечный должник, но я бы никогда не позволил себе по отношению к ней нечто большее, чем просто дружеские чувство. И уважение. Она все это время никогда не забывала о тебе. Когда мы прятались в лесах, скрываясь от сбившихся в стаи "шакалов", когда мы громили эти стаи, освобождая людей, когда мы ловили доносчиков, которые спешили донести эти новости на юг - Авьен всегда вспоминала о тебе. Ее все время угнетала мысль, что же тут, в Хонери, с тобой происходит, жив ли ты, здоров, она молилась за тебя тридцати шести богам и просила послать тебе удачу. Да, Авьен, это правду, и не стоит ее скрывать.

–  Хомарп стал "вождем", - несколько перевела тему покрасневшая от застенчивости даву, - он был идейным руководителем нашего движения, а я лишь поддерживала его, рассказывая людям правду. Мы старались не делать того, в чем винили "учение" - мы никого не казнили, а погибших в бою хоронили с почестями, хоть многие и считали эти почести недостойными. Мы никогда ничего у людей не отбирали силой, а лишь просили помочь тех, кто может это сделать. Потому за нами шли.

–  Но все же я не рисковал назваться шираем, а Авьен - даву. Мы были людьми без прошлого, самыми опытными, но теми, кто дает совет, а не приказывает. И только когда настало время, прозвучал мой титул, а те, кто шли за нами, стали называться тадапами.

–  Но до этого еще было лето, - вздохнула Авьен.
– Тяжелое лето. Моше, мы слышали, что творилось тут. На севере было немного легче. Но лишь немного.

–  Просто там намного меньше людей, - объяснил Хомарп, - но много лесов, где даже в самую лютую жару били редкие родники. Многие тоже страдали от жажды, от голода, но мы выживали, и ждали, пока придет нас час. А пока переняли тактику "учителей" - мы не давали никак о себе знать, и о нас забыли. Но мы знали о том, что происходит в мире. Знали, что Хонери пал, знали, что "учение" завладело многими умами, знали, что в центр и на восток Латакии пришли враги, и началась Шаули Емаир. Но мы были слишком слабы, нас было слишком мало, и мы все равно никому не могли помочь.