И началась новая жизнь. Космоса прикрепили к одной из бригад – вместе с «коллегами» он объезжал подконтрольные точки, собирая дань за крышевание. Перепуганные ларечники, как правило, безропотно отстегивали им кругленькие суммы. Попадались, правда, и упрямцы, ни в какую не желавшие расставаться со своими кровными. Тогда проводились акции устрашения – непокорных били, иногда громили их лавчонки, отбирали товар. Но подобные инциденты случались нечасто, подавляющее большинство доморощенных коммерсантов

предпочитали смиренно платить за свое относительное спокойствие и безопасность.

Доходы Космоса заметно возросли, впрочем, для него это было не главное. Было еще нечто, гораздо более волнующее и радостное, чем набитый деньгами карман. Это – ощущение безраздельной власти над всеми этими перепуганными, покорными торгашами, пьянящее чувство абсолютного превосходства, своего невероятного могущества, силы и крутизны. И когда перед ним, вчерашним школьником, лебезил какой-нибудь потный от страха лысый дядька, когда он униженно улыбался и заглядывал ему в глаза, Космос был просто счастлив, как бывает счастлив только человек, поймавший за хвост свою птицу удачи.

И, конечно, Космос не мог не поделиться своей радостью с друзьями. Как только Юрий Ростиславович уехал в очередную командировку, Космос тут же позвал к себе Пчелу и Фила – но одних, без девчонок. На этом импровизированном мальчишнике он под большим секретом рассказал о том, какой крутой поворот случился в его жизни и кем он теперь стал.

На эту новость друзья отреагировали по-разному. Пчела был потрясен. Он долго не мог поверить в то, что раз-долбая Космоса, профессорского сынка, приняли в такую солидную, крутую организацию, а когда поверил, в полной мере разделил его бурный восторг:

– Вот это круто, Кос! Ништяк, полный отпад, вообще! Это ж сколько ты теперь загребать будешь? Блин, я тоже хочу!

На Фила же это известие произвело совсем другое впечатление. Он помрачнел, смотрел на друга с тревогой и даже, неодобрительно покачав головой, вполголоса предостерег:

– А может зря ты это, Косматый… Смотри, это все добром не кончится…

Впрочем, пребывающий в эйфории да к тому же еще и изрядно поддатый Космос, казалось, слов Фила не расслышал. В тот день ничто на свете не могло омрачить его щенячью, по-детски необузданную радость.

В начале апреля Сашу вызвал к себе старшина заставы прапорщик Коваль-чук.

– Что-то, Белов, мы давненько шашлычком не баловались, а? – хитровато подмигнул ему прапорщик.

Саша мгновенно догадался, к чему клонит Ковальчук, и расплылся в улыбке:

– Так точно, товарищ прапорщик, давненько!

– Вот и мне так кажется, – кивнул тот. – Да и дядю Рахмона пора проведать – как он там, не хворает ли часом? В общем, Белов, собрал я ему небольшую посылочку, – прапорщик показал на тюк с каким-то тряпьем, – надо бы доставить. Ты вот что, Белов, возьми с собой кого-нибудь из таджиков и навести старика. А заодно уж и прихвати у него… ну, ты сам знаешь что…

– Я Джураева с собой возьму, можно?

– Можно, Белов, можно… Где старика искать, знаешь?

– Так точно! Когда прикажете ти?

– А прямо сейчас и ступайте, глядишь – к ужину и вернетесь. А и опоздаете – не велика беда. Я скажу Феде, он вас накормит.

Белов подхватил тюк и бодро выпалил:

– Разрешите идти?

– Ступай, Саня, – кивнул прапорщик и, нахмурясь, погрозил ему пальцем. – И смотри там… без баловства!

– Есть!

Отару дяди Рахмона Саша с Фарой нашли быстро, часа через два после ухода с заставы. Овцы широко разбрелись по пологому альпийскому склону, а сам пастух сидел в сторонке на черной кошме, расстеленной в тени одинокого старого карагача. Завидев пограничников, он поднялся и неторопливо поковылял им навстречу.

– Здравствуй, дядя Рахмон! – Саша с удовольствием пожал сухую и твердую руку старика.

– Изыдрасту, изыдрасту, – широко улыбаясь, кивал пастух.

Он приглашающим жестом указал на свою кошму и что-то сказал по-таджикски.

– Приглашает посидеть, чаю попить… – перевел Фархад.

Под деревом дымился небольшой костерок, над которым висел небольшой, прокопченный до угольной черноты чайник. Пограничники расселись на кошме, а старик занялся чаем. При этом он нет-нет, да поглядывал на принесенный Беловым тюк – видно, заедало любопытство.

Наконец, чай был готов, пастух разлил его в две пиалы – гостям, а себе – в мятую алюминиевую крышку от термоса. Сделав пару глотков, старик не выдержал и, кивнув в сторону тюка, спросил:

– Алеша мине дал?

Белов сообразил, что Алеша – это прапорщик Ковальчук. Он взял посылку и передал его пастуху.

– Да, дядя Рахмон, это тебе.

Старик неторопливо, с достоинством развязал веревку, стягивающую тюк, и развернул его. Внутри оказалась пара ношеных кирзовых сапог, старая

плащ-палатка, два вафельных полотенца и шерстяное солдатское одеяло.