Начальник специального отдела ЧК Особого краснознаменного красноармейского отряда имени знаменитого некогда анархиста Михаила Бакунина, которого бойцы отряда по серости считали героем Гражданской войны, Сергей Черкиз вернулся домой поздно вечером. Стоял он на квартире в бедном доме на окраине городка, так как не позволял себе никаких привилегий. Хозяин домика, сапожник, исчез куда-то еще в восемнадцатом, и теперь оставалась в доме только одна старуха, которая тихо доживала на своей половине, мало общаясь с внешним миром по причине глухоты.

Автомобиль, что привез Черкиза, уехал, нещадно дымя и оглашая ночной город шумом мотора. В окнах домика было темно, чему Черкиз неприятно удивился – он привык, что Варвара всегда поджидала его с ужином, никогда не ложилась, как бы поздно он ни пришел. Проходя под окном, он недовольно в него стукнул: просыпайся, мол, – но ответа не услышал. Обиделась и теперь сидит в темноте? Он вспомнил, как выставил ее сегодня за дверь. Грубо сказал, но справедливо. Что это за манера – являться к нему на службу, соваться в кабинет не спросясь. Никакой дисциплины! Еду она, видите ли, принесла, мещанство какое!

Он стукнул в дверь, но она легко отворилась – была не заперта. Это его обозлило – ночью не запирает двери, да что она, право, как ребенок малый! Все же в городе неспокойно, много контрреволюционных элементов, да и просто бандиты. В темноте он налетел на ведро, оно покатилось, гремя, Черкиз чертыхнулся и крикнул:

– Варвара! Лампу зажги!

Из комнаты послышались звуки, которые говорили о присутствии там человека, и Черкиз успокоился. Все в порядке, она здесь, просто заснула. Сегодня ему не хотелось ссориться, хотелось провести тихий, спокойный вечер. Он не успел даже удивиться такому своему абсолютно мещанскому желанию, как на пороге появилась Варя с керосиновой лампой в руках. Она молча поставила лампу на стол и отошла к окну.

– Что ты сидишь в темноте? – спросил он резко.

Она не ответила, и тогда он постарался придать голосу мягкость.

– Сейчас поужинаем, я вот тут принес… паек.

Он положил на стол свертки, снял куртку и привычно освободился от кобуры. Варя за все это время не шелохнулась.

– Что с тобой? – Он подошел ближе и повернул ее лицо к лампе. – Тебе нездоровится? – спросил он машинально и опять в глубине души удивился своему вопросу.

За тот год, что они были вместе, Варя, хоть и была внешне очень хрупка, никогда ничем не болела, во всяком случае, никогда ни на что не жаловалась – ни на нездоровье, ни на отсутствие удобств и сносной еды. За это он ее уважал – профессорская дочка, выросла в холе и достатке, а лишения переносить умеет. Но сегодня он почему-то пригляделся к Варе особенно внимательно. Это бывало очень редко, когда он начинал относиться к ней с нежностью. Он ругал себя потом за это, считал непростительной слабостью, грубо называл такие чувства отрыжкой прошлого. Но ничего не мог с собой поделать и от этого злился на Варю. Но никогда, с того самого момента, когда увидел девочку с распахнутыми от ужаса глазами среди пьяной солдатни, он не хотел с ней расстаться. Ему была нужна именно такая Варя – несмотря на ее непонимание, на неприятие этой грозной, всеобъемлющей силы – революции. Никак он не мог представить с собой рядом горластую стриженую деваху в красной косынке и в кожанке, такая боевая подруга не вызывала у него никаких чувств. А о толстомясых деревенских бабенках с визгливыми голосами он вообще не мог думать без отвращения.

Да, Варвара – это, пожалуй, единственная слабость, которую позволял он себе в такое строгое время. Она была ему нужна, порой он даже не на шутку тревожился, когда осознавал, насколько она ему необходима. Но он отгонял от себя эти мысли. Несмотря на то что она никогда ему не возражала, всегда внимательно слушала то, что он говорил – горячо, искренне, убежденно, – несмотря на это, в глубине души он знал, что она с ним не согласна и в революции она видит только ужас, смерть, хаос.

«Пусть хаос! – кричал он. – Пускай смерть, страдания, без этого нельзя обойтись!»

Она молчала, только опускала синие глаза, в которых стоял вопрос: «Почему? Почему обязательно нужно убивать и насиловать?»

Он не терял надежды, что сможет ее переубедить, ему так нужно было иметь рядом преданного единомышленника.

– Сергей, – очень тихо произнесла Варя, – Сергей, ты должен помочь.

– Что случилось? – Он уже понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее, потому что никогда не слышал у Вари такого голоса.

– Ты должен его спасти. – В ее голосе он не услышал просьбы, а только утверждение и еще надежду. – Это мой брат Борис – тот, кого ты допрашивал сегодня в ЧК.

– Что? – Он отшатнулся. – Что ты говоришь? Какой брат? Ты говорила, что у тебя никого нет!

– Я думала, что все погибли и я осталась одна. Но вот сегодня совершенно случайно увидела его у тебя в кабинете. Это мой родной брат Борис Ордынцев. Сергей, ты должен его спасти! – вскричала Варя и схватила его за руки.

– Подожди-подожди. – Он освободил руки и потер лоб. – Он сказал, что фамилия его… ну не важно, это совершенно не важно. Ты уверена, что это он?

– Ты что – меня не слышишь? – громко закричала Варя. – Я тебе говорю, что там, у тебя на допросе, я встретила своего брата, с которым не виделась почти два года. И ты допрашивал его, а потом послал в депо. Я знаю, куда деваются люди из депо. Так вот, его ты должен отпустить!

– Откуда ты знаешь, что он в депо? – неприятно удивился Черкиз. – А впрочем, это не важно. Важно то, что он – белый офицер, он сам признался на допросе, что он в Добровольческой армии. Он воюет против нас!

– Какая разница? – отмахнулась Варя. – Какая разница, в какой он армии, если это мой единственный брат?

– Что? – Он отшатнулся. – Ты соображаешь, что говоришь? Ты чего от меня хочешь? Чтобы я собственными руками отпустил человека, который тут же снова возьмется за оружие? Хорош сотрудник ЧК, который отпускает на волю белых офицеров!