– Это хорошая новость, – обрадовалась Анна Евлампиевна, – в следующий раз ко мне ее приведи, посмотреть хочу. А теперь скажи – был ты в «Дубовой роще»?

– Был. – Борис помолчал, собираясь с мыслями. – Видел управляющего вашего, Борисоглебского.

Борис сел на низенькую скамеечку у кровати и вполголоса рассказал княгине про разграбленное имение, про то, как управляющий показал ему картину, про второй свой приезд в имение, про смерть Борисоглебского и про то, как он убил батьку Чижа и отобрал у него бесценную картину.

– Вот, значит, как, – нахмурилась княгиня. – Ну что ж, земля пусть будет пухом Степану Алексеичу, скоро с ним свидимся, сама за все спасибо скажу.

Борис расстегнул френч и достал картину, обернутую холстиной.

– Вот она какая. – Старуха благоговейно развернула грязный холст и разглядывала картину. – Спасибо тебе, Господи, что дал еще раз поглядеть на такую красоту перед смертью.

– Возьмите ее, Анна Евлампиевна. Довез я ее и сдаю вам в целости и сохранности.

Старуха посмотрела на Бориса очень серьезно.

– На что мне она теперь? – молвила она тихо и печально. – Раньше в имении висела, глаз радовала. Потом, думаю, вывезу ее за границу и отпишу музею какому-нибудь, Лувру, что ли. Пускай, думаю, люди приходят, радуются, на такую красоту глядючи. А теперь – куда я поеду калекой-то. Да и знаю – недолго мне осталось. И правду тебе скажу, как на духу, не хотела и уезжать-то. Бывала я в молодости по заграницам, а только ничего там хорошего нету, и помирать нам, русским, нужно здесь, в России.

– Какая она теперь будет, Россия-то? – угрюмо пробормотал Борис.

– Верно говоришь. Вот, казалось бы, все русские – и мы с тобой, и мужики эти самые, которые имение грабили, а по сути сказать – что у нас с ними общего? Речи разные – мы даже когда не по-французски говорили, а по-русски, и то простой мужик таких слов не знает, он все больше по матушке выражается… Песни у нас с ними разные, обычаи разные, весь уклад жизни не такой. Мы господа, а они – мужики, и никогда друг друга нам не понять… Литература наша… Разве Пушкин да Гоголь для них писали? – Княгиня внезапно замолчала, приложив руку к груди.

– Я позову кого-нибудь! – вскочил Борис.

– Не нужно. Подай мне микстуру вон, на столике… Ну вот что, – начала она, выпив воды и отдышавшись, – мне долго разговаривать некогда. Так что слушай внимательно и не перебивай. Картину эту отдаю я тебе. – Она нетерпеливо махнула рукой на Бориса, сделавшего возмущенный жест. – Сиди, слушай, потом спорить будешь. Так вот, отдаю тебе картину с одним условием: чтобы ты ее там, за границей, продал, а деньги пустил на добрые дела. И не генералам на их амбиции, а обычным людям в помощь, как вот ты, например, добрым да порядочным, которые честно воевали и будут потом на чужбине скитаться, больные да нищие. Чует мое сердце, хлебнут они еще горя.

– Да я, Анна Евлампиевна, и за границу-то пока не собираюсь.

– Рано или поздно все там будете, кто выживет, – вздохнула княгиня.

Взгляд ее устремился вдаль, и Борис вдруг уверовал, что и правда перед смертью видит она то, что случится вскоре с ними всеми и со всей Россией.

– А еще помогать будешь тем беженцам, кого через всю Россию гнали красные да махновцы, у кого последнее отняли, только жизнь случайно оставили. Вот я, столбовая дворянка, княгиня, богатство наше не мной нажито. Много поколений родни так жили. Все приличные люди – не промотали, в карты не проигрывались… Сохранили, значит, для мужичка… – горько проговорила княгиня. – А твой отец, насколько я знаю, всю жизнь работал, собственным трудом положения достиг, профессором стал…

– В технологическом институте, – подсказал Борис.

– И что было-то у вас, какое такое богатство? – продолжала княгиня. – Квартира да что на себе. Драгоценностей-то у матери много ли?

– Что было – два колечка да брошка бриллиантовая – все еще в восемнадцатом проели, – угрюмо пробормотал Борис.

– Вот, а по их, по-мужицкому, получается, что буржуи вы, кровь из народа сосали, – зло выговорила княгиня.

– Анна Евлампиевна, вы откуда такие слова знаете? – поразился Борис.

– Наслушалась уж, – вздохнула она.

Борис вспомнил, что почти то же самое говорил ему недавно пьяный поручик Осоргин.

– Вот таким людям там и помогай, – продолжала княгиня. – Они ни в чем не виноваты, если и были у них какие грехи, то заранее они их искупили. И смотри: дело тебе поручила важное, так что уж сделай одолжение, под пули не подставляйся даром, а картину при первом случае постарайся за границу переправить. Есть у тебя возможность-то?

Борис вспомнил о полковнике Горецком и кивнул.