— Я допускаю, что такое может случиться, — согласился я. — Порядка в мире сейчас действительно меньше, чем было. Но почему это все происходит?

— Потому что миры отражений перестают быть изолированными, — ответил Черный. — Если раньше наблюдалось только ветвление миров, создание все новых и новых отражений, то теперь идет обратный процесс — соединение миров. Миры начинают проникать друг в друга, и проявляется это, прежде всего, на событийном уровне, на происходящих вокруг нас и с нами изменениях. Внешне все выглядит очень буднично, нет никаких явных разрывов пространства и прочих эффектных штучек. Просто ветви миров смыкаются, привычная нам реальность меняется.

— И хуже всего то, что какие-то вещи мы можем просто не замечать, воспринимать их как нечто само собой разумеющееся, — добавил Калина. — Потому что вместе с изменением мира меняется и наше сознание.

— На этот счет есть очень хорошие строки у Роберта Шекли, в его повести «Обмен разумов», — сказал Черный, поднимаясь с кресла. — Минутку…

Он подошел к одному из книжных шкафов, просмотрел корешки книг. Потом вынул одну, снова сел в кресло.

— Сейчас найду, — сказал он, листая страницы. — Вот: «…никто не хочет, чтобы его иллюзии оказались под угрозой, и поэтому Марвин старался выяснить, на каком он свете.

На Земле он или на ее дубле?

Нет ли здесь приметной детали, не соответствующей той Земле, где он родился? А может быть, таких деталей несколько? Марвин искал их во имя своего душевного покоя. Он обошел Стэнхоуп и его окрестности, осмотрел, исследовал и проверил флору и фауну.

Все оказалось на своих местах. Жизнь шла заведенным чередом; отец пас крысиные стада, мать, как всегда, безмятежно несла яйца.

Он отправился на север, в Бостон и Нью-Йорк; потом на юг, в необозримый край Филадельфия — Лос-Анджелес. Казалось, все в порядке.

Он подумывал о том, чтобы пересечь страну с запада на восток под парусами по великой реке Делавэр и продолжить свои изыскания в больших городах — Калифорнии Скенектеди, Милуоки и Шанхае.

Однако передумал, сообразив, что бессмысленно провести жизнь в попытках выяснить, есть ли у него жизнь, которую можно как-то провести.

Кроме того, можно было предположить, что даже если Земля изменилась, то изменились также его органы чувств и память, так что все равно ничего не выяснишь.

Он лежал под привычным зеленым небом Стэнхоупа и обдумывал это предположение. Оно казалось маловероятным. Разве дубы-гиганты не перекочевывали по-прежнему каждый год на юг? Разве исполинское красное солнце не плыло по небу в сопровождении темного спутника? Разве у тройных лун не появлялись каждый месяц новые кометы в новолуние?

Марвина успокоили эти привычные зрелища. Все казалось таким же, как всегда. И потому охотно и благосклонно Марвин принял свой мир за чистую монету, женился на Марше Бэкер и жил с нею долго и счастливо». Здорово, верно? — Антон закончил читать и с любопытством посмотрел на меня.

— Да, — согласился я. — Это интересно. То есть ты хочешь сказать, что какие-то изменения мы можем воспринять как нечто вполне нормальное, потому что изменится наша память?

— Именно, — согласился Антон. — Я не говорю, что все дойдет до той степени, что описал Шекли, — он все намеренно утрирует. Но мы действительно можем не замечать каких-то вещей, воспринимать их как нечто само собой разумеющееся.

— При этом еще неясно, хорошо это или плохо, — вставил Калина. — Потому что если однажды подобные изменения начнут происходить в массовом порядке, то неизвестно еще, что лучше — видеть, осознавать изменения и на этой почве съехать с катушек или не замечать наступающего хаоса, воспринимать мир обыденным и нормальным и тем сохранить свое душевное спокойствие.

— Фишка в том, что проще всего будет выжить тем, кто сможет принять новый мир таким, каков он есть, — добавил Антон. — Если сейчас весь тот сюр, который ты сам уже видел в зонах, существует только там, то вскоре он выйдет за пределы зон. Все это будет происходить прямо здесь, в городах, на знакомых нам с детства улицах, в наших домах и квартирах. И спрятаться от этого будет просто негде.

— Я так и не понял, что именно будет — природная катастрофа или соединение разных реальностей? — спросил я, глядя на Антона.

— Что будет реально, не может пока сказать никто, — ответил Черный. — И любые прогнозы — это только прогнозы, какими бы точными они ни казались.

— Я вижу несколько вариантов, — сказала молчавшая все это время Маша. — В одном из них этот дом сгорает. В другом здесь идет стрельба, но нас здесь нет — за дом бьются две какие-то банды. В третьем дом просто разграблен, в нем выбиты стекла. И так далее. При этом я не вижу ни одной реальности, в которой этот дом сохранился бы. Вот эта картина, — она не глядя указала на стену, — будет пробита выстрелом из охотничьего ружья.

— Ты видишь ее? — тихо спросил я, пораженный словами девушки. — Эту картину?

— Это сложно назвать видением, — ответила девушка. — Я просто знаю, что она там висит.

— А если я ее завтра продам? — спросил Черный. — Или просто сожгу — сейчас, в камине?

— Я и говорю о том, что вариантов много, — не стала спорить Маша. — Но одно остается неизменным: этому дому предстоит пережить тяжелые времена. Уж извини. — Она виновато улыбнулась.

— А что будет вообще со страной? — поинтересовался я. — Какие ты видишь варианты?