Приехали Лонни с Бен. Лон была в белом креповом платье без пояса, расшитом жемчужными бусинками; на шее висели нитки искусственного жемчуга. Огромные серьги спускались почти до плеч. Лонни курила «Собрание Коктейль» через перламутровый мундштук. Даже Бен принарядилась в черную шелковую рубашку и черные кожаные брюки. Смотрелись они с Лон классно.

– Моя торокая, скаши мне, я проштшена? Или мое сертце разольется. – Лонни жалобно смотрела на меня. Бен закатила глаза к небу.

– Не дури, Лон. Господи, вы обе просто великолепны. Не то что я.

– Скасочно фыклятишь, моя торокая, тшестное сло-фо. А эти рошки – просто прелесть! А тпе hochetsya pit'! Skoreye, Пен, моя торокая! – И Лонни умчалась обниматься с Джейми.

– Что это было – неужели правда русский? – спросила я у Бен.

– Не знаю. Возможно. Лонни ездила к матери. После этого она всегда немножко «русеет». Только не спрашивай, что она сказала. Может, «у вашего пуделя коричневая жопа, товарищ»? Ее не поймешь. Совсем безбашенная. Но я ее люблю. Так ты ее простила?

– Ты тоже не дури. Нечего тут прощать, забудь. Лучше иди, попробуй пунша – отличный, Джейми готовила. Прочищает мозги.

И тут, к великому горю Лонни, появился Моджо. Он выглядел – ну, как это описать? Моджо одолжил наряд у Джейми – готического периода, но Джейми это платье не носила. Купила его на рынке в Камдене, без примерки. Продавщица сказала, это чистая лайкра и тянется во все стороны. Так и было, но на Джейми оно не оставляло – то есть совсем не оставляло – простора для воображения. Джейми слишком скромна, чтобы такое надеть. Черное платье со шлейфом, в обтяг даже на Моджо; с вырезом спереди и очень откровенным вырезом сзади. Длинные рукава заканчивались косым срезом. На юбке от колена висели «кусочки» шифона и кружева, расшитые черными блестками – и все это волнами спускалось до туфель-шпилек. Моджо выглядел просто сногсшибательно: блестящий поток вьющихся волос чернее вороньего крыла, на руках красовались большие серебряные перстни с камнями, шею украшала черная кружевная бархотка. Его полные губы были накрашены кровавой помадой. Словами не описать… В общем, Моджо был самой красивой королевой ведьм, какую я когда-либо видала. Все буквально зааплодировали. Моджо элегантно пожал плечами и взмахнул черным шелковым платочком с кружевами.

Господи, как я ему завидовала. Но – ничего не поделаешь. В общем, я решила пойти и подкрасить губы. Хоть что-то. Я забежала к Джейми стащить ее «Шанель». Может, мы и бедные, но на нужном не экономим.

Пока я рылась в ее косметичке, на улице припарковалась машина, и я подошла к окну – посмотреть, кто там. Да, вы угадали – это оказался чертов мистер «Тимберленды». Мое сердце упало. Ох, мать его! При нем была пара сумок – по всей видимости, с бутылками. Ладно, хотя бы выпивку привез, подумала я. Он стоял и разглядывал наш дом. Странно. Может, стесняется? Нет, не то – странной была поза. Будто он прислушивался к тому, что происходит внутри. Или принюхивался. Я спряталась за занавеску – и тут парень поднял свои звериные голубые глаза к окну. А затем поступил непонятно. Перешел на нашу сторону дороги, но не вошел, а свернул за угол на Харди-стрит.

Я вылетела из комнаты Джейми, чуть не зашибив Маркуса, который шел в туалет, и ринулась в спальню Моджо, где одно окно выходило на задний двор, а второе – на Харди-стрит. Мистер «Тимберленды» разглядывал обреченные заброшенные дома. Потом заметил бывшую свалку и, толкнув ворота, зашел внутрь. Я затаила дыхание. Что он там забыл? Хочет отлить перед вечеринкой? Или что? Пока я ломала голову, в комнату зашли Дженни и Магда – бросить куртки в кучу одежды на голой кровати. Затем заглянул Маркус и его очень серьезный друг Салим. Пока они радостно обсуждали, как тут мило и весело, я потеряла след мистера «Тимберленды».

По-прежнему недоумевая, я поплелась вниз. В гостиной под какие-то клевые вопли из старенькой магнитолы вовсю развернулся праздник. В дверь позвонили, и Энди пошел открывать. Я последовала за ним. Конечно, это оказался мистер «Тимберленды» – он протянул руку, улыбнулся, как заблудившийся мальчик, и спросил, туда ли он попал, – словно только что приехал. И Энди пустил его. Через порог.

Он вошел, весь из себя такой неуверенный – чистая показуха, и это я не сейчас говорю, я ему и тогда не поверила, в окно я видела совсем другое. Меня он проигнорировал. Почему? Потому что заметил Джейми, сидевшую на задрапированном муслином диване с Моджо и Бен. На подлокотнике примостилась Лонни. Мистер «Тимберленды» подошел к Джейми, и та просияла.

Мне, сказать по правде, стало не по себе. Господи, он же склизкий подонок. Какой урод. Я подошла, встала у него за спиной. Он опустил сумки и вытащил, ни больше ни меньше, бутылку «Моэт и Шандон»:

– Это тебе, я… я подумал, тебе понравится. Здесь еще пиво, но мне захотелось подарить тебе что-нибудь особенное. Ну, за то, что меня пригласила. – Джейми глядела на него, как Мадонна на младенца, блин, Иисуса. Мы все рты пооткрывали. – Да, прошу прощения, – добавил он, не отводя взгляда от ее лица, – в приглашении написано «Джейми, Моджо и Лили», а в баре я слишком… в общем, я не спросил твое имя. Так глупо. Извини. – И он улыбнулся фальшиво-детской улыбкой, блеснув ровными белыми зубами – «американскими», что называется. А затем, будто между прочим, отбросил челку с глаз. На самом деле – русые, заметила я. Русые, местами высветленные. У меня от напряжения свело шею. Моджо рассматривал его, чуть прикрыв узкие глаза – так Мушка разглядывает воробьев. Бен нахмурилась, а Лонни откровенно хихикала.

– Ничего… страшного. Я Джейми… Э, а это… Моджо, Бен, Лонни… Лили, иди сюда, познакомься с?…

– Шон. Шон Пауэрс. Очень приятно. – И он протянул руку. Джейми тоже. Он подержал ее ладонь чуть дольше положенного, затем потряс и отпустил. Остальные его не интересовали. Ну нет, приятель.

– Привет! – весело вставила я и протянула ладонь. – Лили. А ты… Шон?

Он едва обернулся. Ледяные глаза встретились с моими, и меня окатила волна чистейшей неприязни. Совершенно необъяснимой. Плевать, это правда: меня от него тошнило. И его от меня тоже, и это сразу всем стало ясно – ну, всем, кроме Джейми.