— Гражданин Дымарь, что вы можете сказать о докторе Савиче?

— Что я могу сказать о Степане Андреевиче Савиче? — Он по-женски горестно склонил маленькую седую голову набок. — Я могу только сказать, что это был золотой человек. Я пятнадцать лет шил ему костюмы и пальто. Примерял на дому. И никогда, бывало, не отпустит, пока не угостит во как. — Дымарь провел ладонью по шее; удивительно менялись интонации его голоса: то он скрипел, как старая осина, то горохом сыпал, то вел речь протяжно, с почти лирической задумчивостью.

— И вы так отблагодарили его? — не выдержал Кирилл.

Старик закатил глаза, как будто намеревался читать покаянную молитву.

— Все зло мира от денег. Хотел выбиться в люди. — Он тяжело вздохнул,

— За счет жизни других?

Сперва Кирилл слушал спокойно. Деловой интерес к этому ископаемому чудовищу, к тому, как он ведет себя, и вообще ко всему процессу допроса отодвинул на второй план чувства возмущения, гнева. Но когда дело дошло до Савича, когда Дымарь с циничным лицемерием стал восхвалять доктора, Кирилла передернуло. У него не было выработанной годами выдержки Сербановского. Его профессия позволяла ему давать волю чувствам. Он слышал, как все громче и громче стучит сердце — даже начало звенеть в ушах. Он снял руки со стола, убрал подальше от тяжелого чернильного прибора. Должно быть, майор почувствовал, что с ним происходит, потому что строго сказал арестованному:

— Давайте, гражданин Дымарь, без философии. Что дало вам основание написать такую записку?

— Чутье. Я, да чтоб не знал Савича! Хэ! Как облупленного. Я никогда не верил, что он честно служит немцам. Он заказал у меня костюм. Я на примерках начал прощупывать, чем же он дышит? Доверительно рассказывал ему про зверства гитлеровцев. А он говорит: мы сами виноваты. И — против партизан… Савич против партизан! Я подумал тогда: «Кого ты хочешь провести, доктор Савич?»

— Ну и гнида! — бросил Шикович с омерзением.

Предатель вздрогнул, но тут же надулся, как петух, взвизгнул:

— Прошу не оскорблять! Я человек…

— Какой ты человек! Ты хуже тифозной вши!..

— Кирилл Васильевич! — укоризненно покачал головой Сербановский.

— Если со мной будут так обращаться, я не скажу больше ни слова. — И Дымарь насупился.

Шикович только теперь заметил, что все _ зубы у него вставные. Стала так противно, что Кирилл боялся, как бы его не стошнило.

— Это вы усвоили, — бросил Сербановский, набирая номер телефона. — Алло. Швагерова ко мне, — положил трубку, повторил: — Свои права вы усвоили, — и Шиковичу: — Однажды, когда он вывел меня из терпения вот. так, как вас, и я повысил голос, знаете, что сказал этот «законник»? «Может, ударить хотите? Ага, боитесь! Не то время». Никогда, ни в какие времена я не стал бы пачкать о вас руки, Дымарь. Противно.

Шикович спросил уже почти спокойно:

— Все же интересно, что заставило вас продавать людей фашистам? Лучших людей.

Дымарь прищурил глаз с шутовской гримасой и не ответил.

— Расскажите, как вы стали Березовским, — приказал майор.

Портной прищурил Второй глаз и опустил седую голову на грудь.

Рассказал сам Сербановский:

— Вам это должно быть интересно, Кирилл Васильевич. Уничтожив документы на Дымаря, он симулировал эпилептический припадок. Упал на улице вечером. В Куйбышеве это было. Так, Дымарь? Естественно, попал в больницу. Пришел в себя — хвать, пусто в карманах. Всего якобы обчистили: документы, деньги, часы. Фамилия? Березовский Сергей Петрович. По справке из больницы получил новый паспорт. Устроился в Вольске. Лучшим портным считался у рабочих цементного завода.

Дымарь на миг поднял голову, и ехидная улыбочка искривила его бескровные губы.

В комнату, спросив разрешения, вошел коренастый бородач в ватнике, в высоких юфтевых сапогах. Фигура его, походка, руки выдавали человека физического труда. Может быть поэтому, неуместными и лишними казались очки на его бородатом широком лице.

Шикович заметил, с какой ненавистью глянул на дородного бородача плюгавый Дымарь.

Швагеров, бывший следователь полиции, поздоровался и дисциплинированно подождал у порога, пока Сербановский не показал ему, куда сесть.

— Ну, чем вы занимаетесь? — спросил майор.

— Осматриваю город. Какой город вырос! Какой город! — И он глубоко вздохнул, не то от восторга, не то сожалея, что город построен без него.

— Город — песня, — согласился Сербановский,

— Песня?! Это вы хорошо сказали. — Швагеров, не снимая очков, вытер чистым платком, глаза.

— Скажите Швагеров, что доносил вам Дымарь о Кузьме Клеще?

Подследственный настороженно повернул голову к свидетелю. Швагеров задумался.

— Я вам напомню. О том парне, который казнил Лучинского.

— Ах, о Яроше?

— Откуда вы знаете его настоящую фамилию?

— После того случая вскоре установили, что никакой он не Клещ, а студент медтехни-кума Ярош. Вся полиция была поднята на ноги, чтоб его поймать.

— Хотите знать, у кого он скрывался? У Савича.

Косматые брови Швагерова поднялись от удивления. А Дымарь дернулся на стуле и визгливо крикнул:

— Про Клеща я никому слова не сказал! Швагеров покачал головой:

— Мне про Яроша он не говорил,

— Швагеров, я не хочу лишний раз напоминать вам, что значит для вас искренность и откровенность.