И она поняла. Схватила меня за руку и быстро побежала к дому. В коридоре остановилась.

«Куда же вас спрятать? Под кухней есть погреб. Хотите туда?»

Я почувствовал ее искренность и волнение и целиком доверился ей. Но на пороге кухни она передумала.

«Нет, в погреб плохо. На втором этаже комнаты немецкого врача, господина Грота, он квартирует у нас. Я закрою вас там. Хорошо?»

Она сбегала куда-то, вернулась с ключами. Мы поднялись в мансарду, в хорошо обставленные комнаты.

«Ключа у меня нет. Пускай ищут Грота. В той комнате за шкафом дверь на чердак. А там у нас черт ногу сломит».

Я поблагодарил. Она заперла дверь на ключ. Но через минуту вернулась и прошептала в замочную скважину:

«Слушайте, вы, как вас? Если они все-таки ворвутся сюда, вы будете стрелять?»

«Буду!» — ответил я.

«У Грота в шкафу стоит автомат».

Знаешь, я стал ее уважать. Конечно, поступки ее могли быть продиктованы не сознательным убеждением, а жаждой романтики, свойственной этому возрасту. Но одно было бесспорно — человек наш, честный. Интуиция не подвела.

На Пушкинской они показались в тот самый момент, когда я остался один в квартире немецкого офицера. Я увидел их из окна, гестаповцев с собаками и полицаев. Однако, по-видимому, я преувеличивал способности овчарок. Не такие уж они умные, не такой уж у них тонкий нюх, как об этом рассказывают. Все три почему-то бросились в какой-то двор. Конечно, следом за ними ринулась вся фашистская свора. Начался обыск. Поиски заняли минут десять. Потом на улице появилась та модно одетая женщина, которую я встретил. Я узнал ее даже на таком расстоянии. Она показывала гестаповцам в нашу сторону. У меня ёкнуло сердце. Неужели она видела, как я перескочил через забор?

Гестаповцы кинулись сюда. Я открыл шкаф. Действительно, там стоял автомат.

Но вот собаки залаяли, завизжали возле того места, где я перемахнул через забор. Значит, напали на след. Я вынул автомат, приготовил пистолет.

И вдруг в саду начался дикий содом: вой, лай, писк, крики. Я ужаснулся. Неужто псы бросились на мою спасительницу. Она ведь прикасалась ко мне, брала за руку. Забыв об осторожности, я приблизился к окну. И увидел: овчарки рвут кроликов.

Ты знаешь, что сделала эта девочка? Не каждый опытный подпольщик додумался бы. Она выпустила кроликов. Более того, убила одного и бросила на дорожке у того места, где я перелез через забор. Разъяренные голодные coбаки, учуяв запах крови, ошалели. Гестаповца не могли их удержать. Две овчарки перескочили через забор и, увидев кроликов, погнались за ними.

А в калитку ломились немцы.

Хозяйка испуганно кричала с крыльца:

«Я боюсь ваших собак! Я боюсь ваших собак!»

Очевидно, кто-то из фашистов перелез, через забор и открыл калитку.

Тогда она закричала возмущенно: «Господа! Господа! Что вы делаете? Это кролики господина Грота! Хирурга госпиталя господина Грота. Его кролики! Боже мой! Что скажет господин Грот!»

Собак наконец угомонили. Теперь они только рычали, доедая крольчатину.

Ее вежливо спросили:

«Скажите, фройляйн, сюда никто не заходил?»

Она всхлипнула:

«Кролики господина Грота! Это дом доктора. Савича. И у нас квартирует господин Грот, хирург госпиталя».

Гестаповец, или, может быть, полицай повторил вопрос по-русски.

«У нас всегда закрыта калитка. Папе угрожают, что его убьют за то, что он служит у немцев… Несчастные кролики!.. Что скажет господин Грот!»

Но гестаповцам некогда было слушать ее болтовню. Старший скомандовал:

«Обыскать!»

Они вошли в дом. Собаки остались во дворе, их интересовали кролики, а не мой след. Да и от следа, как я потом узнал, ничего не осталось. Эта девочка сделала еще один на диво хитрый ход: она успела протереть крыльцо и пол в коридоре раствором формалина.

Из комнат первого этажа до меня долетел гул голосов. Но слов нельзя было разобрать.