Гукану доложил о происшествии с Шиковичем-младшим начальник милиции.

— Приставал, понимаете, к иностранцам. Обозвал шпионами. Молол какую-то чепуху о бомбе.

— Стратеги сопливые, — заметил Гукан беззлобно, как бы между прочим, подписывая бумаги. Вообще слушал он спокойно, как будто даже без интереса.

Начальник милиции почтительно подождал, когда председатель исполкома выскажет по этому поводу более определенное мнение. Не дождавшись, осторожно спросил:

— Что будем делать, Семен Парфенович? Гукан вдруг рассердился:

— Я тебе что — прокурор или народный судья? Есть закон, по закону действуй.

Подполковник четверть столетия прослужил в милиции и научился угадывать мысли начальства. Но с Гуканом этого не получилось. Гукана невозможно было понять. Он неожиданно становился добрым и ласковым и столь же неожиданно взрывался.

Пожалуй, вернее всего держаться с ним строго официально. И начальник милиции ответил:

— Понятно, товарищ председатель.

Гукан посмотрел на него и тяжело вздохнул.

Спросил вновь спокойно, в раздумье:

— Скажи мне, Сизоненко, кто виноват, что растут у нас такие экземпляры?..

— Все по малости.

— Кто?

— Школа. Комсомол. Мы.

— Кто — «мы»?

— Милиция, я имею в виду. Не проводим профилактических мер… Либеральничаем.

— А родители? — Гукан поднял голову.

— Родители — это само собой… В первую очередь, конечно, родители.

— Правильно. В первую очередь, — согласился Гукан.

И больше ни слова об этом. Занялись другими, делами.

Но когда начальник милиции ушел, Семен Парфенович встал из-за стола, выйдя на середину кабинета, сладко потянулся и два раза бодро лрисел, поднимая руки. Он нередко делал такую разминку, но темп ее зависел от настроения: чем выше настроение — тем движения быстрее. Потом подошел к окну, полюбовался каштанами. Набрал номер секретаря горкома.

— Один? — Они уже виделись сегодня.

— Когда я бываю один! Просвещение вот сидит. Думаем вместе. Сидим и думаем. А работа стоит, — как всегда шутливо отвечал Тарасов.

— Ты слышал, что натворил сын Шикови-ча? Слышал? Черт знает! Международный скандал.

Тарасову за два часа с начала работы уже третий человек рассказывал об этом случае. Скажи пожалуйста, какое событие дня! И сейчас в звонке Гукана он уловил какое-то нездоровое смакование. Понял: будь на месте Ши-ковича любой другой юный шалопай, вряд ли этой истории придали бы такое значение. Но сын Шиковича… Поэтому секретарь ответил все так же шутливо:

— Международный, говоришь? Неужели грозит разрывом дипломатических отношений?

Гукан осекся. Неприязненно подумал: «На шуточки переводит. Выгораживает»,

— Факт неприятный.

— А я что говорю: радостный?

— Угрожать гостям! Что они подумают о нас?

— Если враги, так давно думают… А если друзья, то один дурак…

— Нет. Надо сукиного сына судить,

— Вот как! — Тарасов, казалось, удивился. — А может, хватит этому «поджигателю» десяти суток? А?

Эта манера секретаря, этот его скрытый юмор не раз уже выводили Семена Парфеновича из себя. На десять лет моложе, а разговаривает с ним, старым человеком, опытным работником, как с ребенком.

— Пускай подметает дорожки в парке. А то они замусорены у тебя. Противно смотреть.

«У меня. Все у меня. А у тебя что?» — опять раздраженно подумал Гукан и сказал:

— Шикович претендует на роль воспитателя масс, а собственного сына распустил. Много денег. Машина. Дача…

Это Тарасову не понравилось. Конечно, отец отвечает. Родители у нас воспитанием занимаются плохо. Однако, когда из отдельных фактов начинали выводить теорию, что, мол, все уродливые явления результат обеспеченности родителей, что всему виной благосостояние, — это возмущало Сергея Сергеевича. Выходит, только в бедности, в нищете можно правильно воспитывать. Ерунда!

— Шикович получает в редакции столько же, сколько другие. По штатному расписанию, — холодно ответил секретарь.

Гукан смолчал. Вспомнил, как однажды в разговоре Тарасов сказал все с той же своей лукавинкой: «Ты же не отказываешься от гонорара за свою книгу, хотя писал ее не ты?»

Теперь Семен Парфенович подумал: «Ясно. Стоит за Шиковича».

Постарался смягчить, чтоб Тарасов не подумал, что он хочет «потопить» своего соавтора:

— Конечно, за такими шалопаями разве уследишь. Хорошо, что мои во время войны выросли. В эвакуации. Узнали и цену хлеба, и цену копейки.