— Вот это земная мечта! — И еще что-то добавил. Но Маша не услышала. В ухо ей жарко дохнул Славик.

— Хочешь от меня ребенка? Я умный, — и дотронулся рукой до колена.

От циничных слов его и прикосновения Маша возмутилась. Не сдержавшись, ударила его по лицу. Не сильно. Но пощечина прозвучала как выстрел. Оглушила и взрослых и молодых. На миг все застыли. Первой опомнилас Ира. Крикнула брату:

— Хам, — и выскочила из-за стола. Угрожающе медленно поднялся Шкович.

Жена попыталась удержать его, он выдернул руку. Сказал спокойно, почти весело:

— Пойдем, Владислав, поговорим, — и направился к даче.

Не оглядывался посмотреть, идет ли за ним Славик, не слышал, как тот, дерзко подмигнув ребятам, бросил: «Иду на эшафот», не видел дома, леса, неба и солнца, все кипело у него в груди.

Только в комнате Кирилл обернулся. Славик стоял на пороге в развязной позе, засунув руки в карманы штанов.

— Подойди ближе! — процедил Шикович сквозь зубы.

Славик, иронически улыбаясь, сделал шаг вперед. Может быть, если б не эта его улыбка, все было бы как много раз до сих пор: вспых-нул бы фейерверк гневных слов и… погас. Никогда еще Кирилл не поднимал на сына руку. Но тут переполнилась мера терпения. Не выдержали нервы.

— Вынь руки! — заорал он и, не дождавшись, пока сын выполнит приказание, схватил его за воротник тенниски, рванул к себе. — Ты! — и со всего размаха ударил по лицу. Сла-

вик отлетел к двери, стукнулся о косяк, охнул, сполз на пол, схватился за щеку. В тот же миг в дверях появилась мать. Загородила собой сына, взмолилась:

— Что ты делаешь? Постыдись! Культурный человек!

— Замолчи! — в безудержном гневе закричал Кирилл. — Защитница! Смотри, до чего, довела твоя защита! Щенок! Ты долго будешь позорить доброе имя отца, матери, сестры? Кто тебя вырастил такого?

— Не кричи! Люди, — поморщилась Валентина Андреевна, озабоченно склоняясь над Славиком, который сидел неподвижно, закрыв руками лицо.

— Тебе стыдно людей, когда я кричу? А за него тебе не стыдно? Пожалей, пожалей его, вытри слезки — ты от него еще не одну пилюлю получишь. Герой! На что ты годен? Что ты умеешь? Только и способен, что пакостить, как шелудивый кот.

— А сам ты что умеешь? Драться? — проскулил тонким голосом Славик. — Старый конь!

Глупый вопрос и еще более глупая кличка прозвучали совсем по-детски — вырвались от бессильной злости и обиды. Сердце Шиковича дрогнуло. Стало жалко сына и стыдно своего поступка. Никого в жизни он не бил, даже когда был мальчишкой, избегал драк, чаще били его. А тут — вышвырнул из кабинета Рагойшу, ударил сына… Что с ним? Нервы? Однако, чтобы не раскиснуть, он пригрозил:

— Я тебе покажу «конь»! Идиотский жаргон! Щенки распущенные! — и со злостью бросил жене: — На ручки, его возьми! Побаюкай. Соску дай… Пе-да-го-ог!

И вышел. На веранде почувствовал, как дрожат руки, ноги, «подает сигналы» сердце. Подумал: «Так инфаркт недолго схватить».

А Славик, услышав, что отец вышел, уткнулся лицом в руки матери, которая пыталась поднять его с пола, и… расплакался. Совсем по-детски, громко всхлипывая.

А ребята лежали на берегу реки на песчаной косе. Грели спины под солнцем. Слушали, как сзади плещется и журчит вода, а впереди, на склоне, шелестит лозняк. Ветер стих, и все стихло, смягчилось, успокоилось: и вода, и лес, и птицы. Даже ласточки, гнездившиеся в обрыве, летали без обычной своей суетливости. Ребята лениво подгребали под себя теплый, промытый рекой до белизны песок и следили, как в чистом небе над лугом плавает ястреб. Так же лениво и спокойно. Маленькая в золотой манишке и голубом фартучке птичка села в полушаге от Костиной головы, помахивая зеленым хвостиком, проскакала мимо всех, как бы проверяя, живы ли эти голые неподвижные тела. Ее не испугал даже голос Генриха:

— Хлопцы, кто знает, как называется эта пичужка?

Молчание.

— Никто не знает? Костя? — Щурок.

— Точно? Молчишь? Как мало мы знаем!

— Напрасно ты, Тарас, потащил нас на эту куркульскую дачу, — проворчал Иван Ходас.

Тарас молчал. Он думал о Маше. Удивлялся: «Почему я о ней думаю? Странно. Потому, что закатила оплеуху тому шалопаю? Он заслужил, но не стоило. Не к месту. Испортила обед, настроение всем… И себе».

Как задрожали у нее губы, когда Шиковичи один за другим ушли в дом, а Ира и Ярош начали перед ней извиняться. Галина Адамовна морщилась, ей, видно, не нравилось, что муж просит у своей подчиненной прощения. Майзисы сразу стали собираться домой. Ребята поблагодарили Ярошей и, встав из-за стола, тут же ушли на реку. Жена Лопатина уехала в город с Майзисами.

«За что она ударила его? Что он такое сказал?»

— Куда он думает податься теперь?

— Кто?

— Этот… «атомщик».

— Славик? Не знаю.

— А зачем ему куда-нибудь подаваться? У батьки денег хватает.

— Не думай дурно про Шиковича. Это человек правильный. ~

— А сынок?

— Черт их знает, откуда они берутся, такие сынки.

— Смотрите, опять ястреб. Что он высматривает?

— Жаль, не успели послушать Яроша.

— Хлопцы! А давайте возьмем его в свою бригаду!

Костя подтянулся на руках и сел лицом к ребятам, чтоб видеть всех.

Тарас поднял голову: серьезно это он? Маленький, но крепко сбитый, чернявый, Костя сидел на песке, как буддийский божок; глаза горели — верный признак того, что он готов до конца защищать свою идею. Иван Ходас свистнул.

— А что? Если мы такая бригада, то почему не помочь человеку?

— Завод — не школа-интернат.

— Друзья, любопытная штука сопротивление материалов.

— Генрих, перестань бредить. А захочет ли он сам? — Лопатин повернулся на спину, лицом к солнцу.