Через мальчишек-цветочников она сообщила ему свое имя и передала билеты в театр «Проспект». Звуки оркестра раздражали его, постоянные перемены: декораций сбивали с толку, откровенные костюмы балерин: вгоняли в краску. Запах пыли, пота и глухой стук пуантов лишили его всяких иллюзий: он всегда считал, что балет — это что-то утонченное. Когда чуть позже его проводили в гримерку великой балерины, он застал ее за стиркой старой блузки, в которой она репетировала. Шелк буквально расползался у нее под руками. На ногах у веры красовалось то, что он принял за поношенные и растянутые сверх меры шерстяные чулки, у которых зачем-то отрезали нижнюю часть.

— Мне надо держать ноги в тепле, — объяснила она, поймав его недоуменный взгляд.

Его напугала небрежность, с которой она потягивалась, пристально следя за ним в зеркалах. «Лицо суровое и усталое, как у мужчины», — подумал он. И ушел при первой возможности.

Вера вернулась домой и некоторое время в нерешительности стояла у кровати. Герань на подоконнике снаружи напоминала искусственный цветок на кривом стебле. Белые лепестки казались полупрозрачными, как облака, которые время от времени заслоняют луну. Она представила, как говорит ему:

«Ты пахнешь геранью».

Она начала покупать для него последние романы. В это время повсюду начали играть новую музыку, и она водила его на концерты. Она поручила Энсу Лаурину Эшлиму нарисовать его портрет.

Рис сказал, что не утруждает себя чтением. Смущенно слушая завывания альтовых гобоев, он весь вечер то и дело оглядывался через плечо, словно ожидал увидеть кого-то знакомого. Он пугал художника, показывая, как надо использовать нож, которым соскребают краски с палитры.

— Не надо заваливать меня цветами, — попросил он балерину. Казалось, ничто из того, что она могла предложить, его не интересовало — равно как и собственная слава.

А потом в «Аллотропном кабаре» в Чеминоре он увидел номер под названием «Насекомые». Среди реквизита этой интермедии, поставленной с редким цинизмом, была огромная восковая фигура саранчи. По крайней мере таковой она казалась, когда ее вытаскивали на тесную сцену. Но спустя некоторое время статуя зашевелилась, потом начала помахивать одной из своих шести конечностей — и зрители обнаруживали, что дрожащие усики и марлевые крылья наклеены не на воск, а на тело живой женщины. Ее голая кожа была окрашена под воск. Сначала танцовщица лежала на спине, а ее согнутые в коленях ноги изображали задние конечности насекомого. Картину дополняла маска, покрытая толстым слоем лака. Очарованный, Рис подался вперед, чтобы получше разглядеть танцовщицу. Вера услышала шипение — юноша дышал сквозь стиснутые зубы… А потом он громко спросил:

— Что это? Что это за существо?

Он был сам не свой. Люди вокруг начали пересмеиваться. Они не понимали, что он не уловил скрытого смысла постановки.

— Кто-нибудь знает, что это? — продолжал вопрошать Рис.

— Тише! — шикнула Вера. — Ты мешаешь другим.

Скудное освещение, запах тухлой пищи… «Аллотропное кабаре» было не самой роскошной сценической площадкой, к тому же на редкость холодной. Женщина развернулась, чтобы оказаться лицом к зрителям — маска при этом сохраняла прежнее положение, — потом встала и исполнила что-то вроде «возбуждающего танца». Во всяком случае постаралась изобразить нечто подобное. Она сводила и разводила пухлые руки перед грудью. Облачка пара вырывались у нее изо рта, ноги выстукивали по ненатертому мелом полу: «Раз-два-три, раз-два-три», Однако Рис не ушел до самого конца представления, когда маска была сорвана, явив публике торжествующую улыбку, взъерошенную каштановую шевелюру и утомленное опухшее лицо местной «звезды» от силы шестнадцати лет от роду.

Рис засвистел, выражая восхищение.

Вера и ее спутник вышли из зала. Их тени, огромные и черные, покачивались рядом, скользя по стене, облепленной полусодранными политическими карикатурами, что тянется по всей длине Эндиньялл-стрит.

— Кажется, так просто — выступать перед публикой, — начала Вера, подстраиваясь под его ленивый, обманчиво вялый шаг. — Мне бы духу на такое не хватило. Ты видел ее щиколотки? Бедняжка.

Рис нетерпеливо махнул рукой.

— По-моему, здорово. Вот это зверушка!.. Как думаешь, такие сейчас где-нибудь водятся?

Вера засмеялась.

— Сходи на Всеобщий Пустырь и увидишь все собственными глазами. Как я понимаю, ты туда пойдешь — верно? А что ты будешь делать, если столкнешься с таким существом нос к носу? Вот с таким огромным?

Он схватил ее за руки, чтобы помешать ей пуститься в пляс.

— Я убью его, — сказал он серьезно. — Я…

Что бы он мог сделать еще, так и осталось неизвестным: он увидел лицо Веры. Она словно окаменела.

— Ну, может быть, это оно меня убьет, — добавил он, словно удивляясь такому повороту разговора. — Никогда не задумывался о таких вещах. Ну… Никогда не думал, что на свете есть такие твари.

Он дрожал от волнения. Вера чувствовала это, держа его за руки. Она смотрела на него сверху вниз. Толстошеий и заводной, он чем-то напоминал маленького пони. Внезапно его жизнь представилась ей похожей на длинный ряд причудливой мебели вдоль бесконечной Эндиньялл-стрит. Открытые двери «Аллотропного кабаре», беспомощная танцовщица в туфлях, похожих на колодки, с искалеченными щиколотками… И все это тянулось к чему-то такому, что невозможно разглядеть.

— Никто не сможет тебя убить, — смущенно пробормотала она. Рис пожал плечами и отвернулся.