Как-то ему довелось отужинать там с мадам Чевинье, которая хотела, чтобы он оформил афишу и программки для постановки «Конька-Горбунка». Спектакль был поставлен специально для того, чтобы познакомить публику с Верой Гиллера, новой прима-балериной города, незаконнорожденной дочерью прачки, у которой такие лиричные porf de bras… и это должно было стать ответом «Die Traumunden Knaben», если та постановка вообще состоится. Эшлим не был в восторге, но позволил себя уговорить…

Позже ему пришлось сделать пару-тройку эскизов для этой дамы. Однако юные балерины, которых он рисовал во время разминки, были представлены в не самых выигрышных позах, и наброскам так и не нашлось применения.

Маленькая востроносая Чевинье, которая в свое время тоже танцевала, причем едва ли не лучше, чем Гиллера, до поздней ночи развлекала портретиста анекдотами о последних скандалах. Когда он возвращался домой, синеватая луна сияла в слуховом окошке мастерской, придавая мольберту и манекену странный вид: казалось, они только что двигались — и вдруг застыли, едва он вошел.

Кто-то сунул под дверь записку, которая теперь лежала в передней на коврике.

«Приходите немедленно», — гласила она. Кажется, это называется «тон, не допускающий возражений».

Подписи не оказалось, но Великий Каир приложил массивное серебряное кольцо с печаткой, которое пудрил на ночь серой, чтобы металл оставался тусклым. Эшлим вздохнул и послушно поплелся на Монруж.

Ночь выдалась сухая и тихая. Ветер, время от времени просыпаясь, посыпал мелкой пылью поверхность луж. На Монруж Братья Ячменя дрались из-за горшка белой герани, который украли в ходе полуночных похождений на Виа Джелла. Они катались по земле при свете луны среди заброшенных рядов кирпичной кладки возле «муниципалитета», где обитал карлик, пинками опрокидывая куски дренажных труб, кусая и щипая друг друга при малейшей возможности. Эшлим поймал себя на том, что стоит, застыв в тени по другую сторону дороги, и наблюдает за ними. Вряд ли он смог бы объяснить, зачем ему это понадобилось.

В это время Гог навалился на брата и ткнул его кулаком в грудь.

— Ты, сопляк, — выпалил он. — Отдавай мою розу.

Он выкручивал Мэйти руку, пока не получил герань. Листьев на ней было куда больше, чем цветов. Гог подпрыгнул и бросился наутек, но брат подставил ему подножку, и тот свалился в канаву. Пару минут, скрытые от глаз Эшлима, они тузили друг друга, после чего выскочили наружу, как пробки из бутылок, завывая от ярости. Внезапно оба увидели портретиста.

— Эй, Гог, — удивился Мэйти. — Смотри, викарий.

Он поставил горшок на землю и некоторое время стоял, тяжело дыша, вздрагивая и бросая на Эшлима косые взгляды. Руку он держал козырьком, словно мнимый священник излучал яркий свет. Потом он ткнул брата под ребра, и оба, вопя и улюлюкая, убежали в направлении Хаадебоска. Ночь снова была тиха и пуста. Горшок с геранью медленно катился поперек дороги, пока не ткнулся в ногу Эшлима. Тут он и замер, словно довольный тем, что наконец-то смог отдохнуть. Эшлим наклонился, чтобы поднять горшок, но передумал. Среди листьев уцелел один-единственный цветок, призрачно-белый, фосфоресцирующий при лунном свете. От него исходил запах плесени, который тут же окутал Эшлима.

При входе в башню художник показал кольцо карлика. В «зале» на самом видном месте висел маленький рисунок Одсли Кинг. Он изображал лодки и был выполнен углем и белым мелом на серой бумаге. Во время своего последнего визита Эшлим его не заметил.

Карлик в нетерпении расхаживал взад-вперед. Черная безрукавка на подкладке придавала ему униженный и в то же время величественный вид, а очки делали его похожим на судью. Его волосы блестели от «Бальзама Альтаэн». Он был явно рад своему новому приобретению, однако его настроение не предвещало ничего хорошего, и Эшлима он встретил весьма неприветливо.

— Приступайте, — бросил он, усаживаясь и принимая напряженную позу, при которой все сухожилия на его дряблой коже вздулись.

Напуганный собственным часовым опозданием и атмосферой старинных залов, от которой голова шла кругом, Эшлим предпринял неуклюжую попытку собрать мольберт. Карлик с неодобрением наблюдал за его приготовлениями, елозя на стуле, словно поза уже стала для него невыносимой, и спросил, едва Эшлим успокоился:

— И какие у вас сегодня от меня секреты, господин Шило-в-заднице?

Эшлим даже рта не успел открыть.

— Помолчите немного, — Великий Каир раздраженно махнул рукой. — И даже не трудитесь оправдываться…

Внезапно он захихикал, точно придумал какую-то хитрость, спрыгнул с кресла и снял очки.

— Я добыл их, когда жил на севере, — сказал он. — Но вообще-то и без них прекрасно вижу. Как вам моя новая картина?

Эшлим, сомневаясь, что правильно оценил эту перемену настроения, сглотнул.

— Я бы не хотел, чтобы вы подумали, будто я хочу обмануть ваше доверие… — начал он… и заметил, что карлик наблюдает за ним терпеливым насмешливым взглядом агента тайной полиции, который ждет ответа. Мысли начали разбегаться.