В один из таких осенних вечеров, через восемьдесят лет после Падения Севера, здесь можно было увидеть маленькую красную кибитку, которая остановилась на старой горной дороге в самом сердце пустошей. Из ее трубы валил серый дым. А из внушительных размеров свежевырытой ямы доносился лязг металла о металл…

Четырехколесная кибитка. В таких с давних пор странствуют ремесленники Мингулэя, перевозя свои огромные семьи и жалкое снаряжение по раскаленным от летнего солнца дорогам юга. Да, все в ней напоминало о юге — каждая планка, каждый гвоздь, каждая заклепка, даже отталкивающего вида завитки цвета электрик, которые, как живые, змеились по бортам. Для толстых спиц владелец выбрал канареечно-желтую краску, для покатой крыши — яркий, почти непристойный пурпур. Может, он хотел, чтобы это сияющее пятно бросило последний вызов мрачной, словно залитой умброй, пустоши? Казалось, веселые, неряшливые детишки только что выскочили из нее, шмыгая сопливыми носами, и разбежались по зарослям ежевики, чтобы найти ягод. Из трубы валил дым, пахло пищей. Пара пыльных пони, привязанных к облучку обрывком потертой веревки, щипали у обочины скудный дерн. Не интересуясь ничем, кроме самих себя, они лишь иногда поднимали уши, ловя голос своего хозяина. А тот под прикрытием гор свежего песка, что окружали яму точно крепостной вал, напевал какой-то заупокойный мотив с Устья реки. Время от времени монотонное гудение песни прерывалось отборной бранью.

Но дети так и не вернулись из зарослей папоротника — а ведь мы почти слышали, как их голоса замирают вдалеке, в густеющих сумерках, что опускаются на пустошь! Неутомимый хозяин кибитки упорно продолжает копать, потому что свет еще не покинул небо. Но тени становятся длиннее, кибитка тонет в них, ее труба больше не дымит. Пони топчутся на привязи. Из ямы летят комья земли и песка, вал вокруг нее растет. И тут происходит нечто странное.

Стихают удары лопаты, стихает глухой стук комьев…

И мощный белый луч беззвучно бьет из ямы прямо в небо, словно кто-то подает знак звездам…

И одновременно раздается возглас:

— ОУГАБУРИНДРА! БОРГА! ОУГАБУРИНДРА-БА!..

Крошечная фигурка в кожаных штанах металлоискателя вылетает из ямы, катится кубарем, точно лист конского каштана на мартовском ветру, и неуклюже приземляется на сваленную кучей упряжь в двух шагах от пони. Те скалят свои истертые желтые зубы в презрительной ухмылке и тут же снова принимаются с жадностью щипать дерн. Борода коротышки угрожающе тлеет, длинные белые волосы опалены, одежда обуглилась. Некоторое время он сидит на земле, словно его оглушили, потом вяло хлопает себя по колену, бранится — более грязной брани не слышали болота Кладича, — и снова валится навзничь, тихий, бесчувственный, дымящийся…

Луч по-прежнему бьет из земли, озаряя все вокруг, но его сияние мало-помалу тускнеет. Из белого оно становится фиалковым, розоватым — все слабее, все прозрачнее. Вот оно уже едва различимо в темноте… и гаснет окончательно.

Легкий порыв ветра взъерошил рябины и терновник, слегка тряхнул их и улетел восвояси.

Сам толком не понимая зачем и почему, Гробец по прозвищу Железный Карлик на склоне своих дней покинул Великую Бурую пустошь — землю, где с давних пор вел раскопки, — и встретил свою сто пятидесятую весну, пересекая Метедрин. Там, среди неистовых потоков талых вод и недолгого цветения лугов он вспоминал иные времена и иные места, где ему довелось странствовать.

Дивясь самому себе — надо же так расчувствоваться! — он внезапно понял, что ищет нечто совершенно определенное, однако нарочно задержался к югу от Ранноча, бездельничая и грея на солнце свои старые кости. «Еще раз — и хватит», — обещал он себе. Еще одно, последнее свидание с древним металлом, а потом — конец ночным приступам подагры. Правда, для подобных поисков место казалось несколько странным. Что можно найти в земле, которая тысячелетиями не знала ремесел? С чем он в последний раз возвратится в Пастельный Город? Вот уже двадцать лет он не видел ни Города, ни своего друга Фальтора…

И ничего не слышал о Знаке Саранчи.

…Когда карлик очнулся, было темно, и он лежал в своей кибитке. Озаренный оранжевым искусственным светом, над ним, словно вопросительный знак, склонился высокий старик в плаще с капюшоном. Его одеяние было заткано странными узорами — казалось, они шевелятся и корчатся при каждом его движении.

Гробец вздрогнул. Толстые скрюченные руки вдруг затосковали по топору, которым он не пользовался добрый десяток лет. Топор лежал у него под кроватью; там же, в сундуке, находилась его броня — так шла его жизнь после Падения Севера.

— Что ты здесь забыл, старый призрак? Хочешь, чтобы я тебе руки отрезал? — прошептал карлик и снова потерял сознание.

Приступом привычной боли накатила бездушная жестокость…

И вдруг, вынырнув из беспамятства, глядя широко распахнутыми от удивления глазами на это древнее лицо, на эту кожу, похожую на пергамент, натянутый перед чистым лимонно-желтым пламенем — он вспомнил!

Десятки тысяч серых крыльев, поднимающих соленый ветер — настоящую бурю — у него в голове!..

— А мы-то думали, что ты покойник, — пробормотал он. — Покойник.

И уснул.

Осень. Полночь. Вечный Город. Луна склоняется над ним, как внимательный белолицый любовник, и ее свет проникает во все его пыльные углы, заливает каждый пустырь. Как все любовники, она одинаково подмечает и пятно, и родинку. Она разглядывает завитки иридиевой лепнины и причудливые шпили легендарной площади Аттелин, серебрит рыбьи глаза старухи, собирающей иван-чай и веточки бузины среди руин Посюстороннего квартала, башни которого пострадали больше всего во время войны Двух королев.