Это, вероятно, был сигнал. Питер услышал, как где-то за спиной у него зарокотал мотор, и, обернувшись, заметил фары машины военной полиции. Вынырнув из соседней улицы, она, быстро набирая скорость, помчалась в ту сторону, где остановился автомобиль доктора. Достигнув ярко освещенного перекрестка, машина резко затормозила. Выскочившие из нее два солдата бросились к стоявшему на углу человеку. Тот пытался бежать, но было поздно. На глазах у Ченселора майора Брауна схватили, подтащили к машине и бросили на сиденье. Военная полиция оказалась для доктора слишком неравным противником.

– Теперь вас никто не ждет, – сказал Рамирес.

Питер обернулся и хотел было выхватить оружие, но не успел – в его грудь уже упирался «кольт».

– Вы не посмеете…

– Нет, посмею, – возразил Рамирес. – Причем доктор будет содержаться в полной изоляции: никаких визитов, никаких звонков, вообще никакой связи с внешним миром. Такой режим устанавливается для офицеров, совершивших проступок, который представляет угрозу для национальной безопасности. Проходите в дом, господин Ченселор.

В своем кабинете генерал сразу почувствовал себя увереннее и опустил «кольт».

«Думай! Думай скорее! – приказывал себе Питер. – Самый фантастический вариант в такой ситуации, как эта, может оказаться спасением. Фантазия и реальность так тесно переплетаются иногда. Воображение порой сильнее любого оружия…»

– Где письмо? – спросил генерал.

Ченселор убедил Рамиреса, будто подготовил письмо, в котором содержится подробная информация о преступлении под Часоном, разоблачая его расовый характер и махинации, предпринятые военными, чтобы скрыть это преступление от общественности. По его словам, письмо уже отправлено в Нью-Йорк. Если генерал не согласится ответить на интересующие его вопросы, копии письма будут разосланы в крупнейшие газеты, в сенатскую комиссию по делам вооруженных сил и министру сухопутных сил…

– И тогда я буду не в состоянии предотвратить разглашение вашей тайны, – заявил под конец Ченселор. – Вы – тем более. Перехватить письмо невозможно. Если завтра к полудню меня не будет в Нью-Йорке, мой издатель, человек весьма решительный, вскроет письмо и прочтет о событиях под Часоном…

– Он согласится вернуть это письмо в обмен на вашу жизнь, – заявил Рамирес, но в его голосе не было уверенности.

– Вряд ли. Сначала он обдумает, что важнее, и, полагаю, пойдет на риск.

– Однако есть более важные, не зависящие от нас вещи.

– Наверняка вы убедили себя в этом.

– Но это действительно так. В ходе управления войсками произошла трагическая случайность. Такое бывает раз в тысячу лет. Зачем же придавать этому какой-то особый смысл, как это делаете вы? Для чего приклеивать ярлык?

– Я понимаю вас, – начал Ченселор, глядя на «кольт». Поколебавшись, генерал положил его на стол, но далеко не отошел, чтобы в любой момент можно было схватить оружие. Это не ускользнуло от внимания Питера. – Я понимаю вас, – повторил он. – Такова официальная версия: трагическая случайность, роковые обстоятельства. Однако разгромленные под Часоном подразделения почему-то сплошь состояли из негров. Более шестисот человек погибли, бог знает сколько пропали без вести. И все негры.

– Такие там были части.

– Не существовало подобных частей! – возразил Ченселор. – В армии в это время уже не было сегрегации.

– Кто это вам сказал? – спросил Рамирес с оттенком высокомерия.

– Еще в 1948 году Трумэн отдал приказ об отмене сегрегации во всех родах войск.

– Да, об отмене сегрегации в соответствующие сроки, – подчеркнуто монотонно уточнил генерал. – В армии десегрегация действительно осуществлялась, но не быстрее, чем где-либо.

– Вы хотите сказать, что стали жертвой собственной медлительности: саботировали приказ президента, поэтому целые подразделения, укомплектованные исключительно неграми, были полностью уничтожены. Так?

– Да, так, – ответил генерал, делая шаг вперед. – Мы действительно сопротивлялись приказу. Это же казалось невозможным. Но если сейчас об этом станет известно, то, боже мой, какой шум поднимут наши радикалы! А что скажут за рубежом?

По глазам Рамиреса было видно: ухватившись, как за спасательный круг, за официальную версию, он считал, что ему удалось овладеть положением.

«Напрасные надежды», – подумал Ченселор, а вслух сказал:

– Оставим потери пока в стороне. Скажите лучше: какую роль во всей этой истории сыграл Макэндрю?

– Вы уже знаете. Когда вы звонили, я сообщил вам кое-что такое, чего не следовало говорить.

Было ясно, что генерал запутался в собственной лжи. На его совести было сразу два преступления, одно ужаснее другого. Вот почему он не стал отрицать своей причастности к передаче противнику дезинформации, чтобы скрыть другое, более страшное, преступление. Но какое? Чего он так боится?

– Вы имеете в виду случившееся с женой Макэндрю?

Генерал кивнул с покорным видом, как бы признавая свою вину: