Ченселор внимательно наблюдал за Элисон. За внешней жесткостью, резкими, порой колючими словами Питер почувствовал ее душевную незащищенность, хотя Элисон изо всех сил старалась это скрыть. И он не смог побороть в себе искушение выяснить, в чем же все-таки дело.

– Вы говорите так, будто не очень любили ее…

Вспышка гнева промелькнула в ее глазах.

– Моя мать заболела, когда мне было шесть лет. Я практически не знала ее. Я не знала ту женщину, на которой женился отец, ту женщину, о которой он сохранил столь живые воспоминания. Это что-нибудь объясняет вам?

Питер ответил не сразу:

– Простите, я просто дурак. Конечно, объясняет.

– Вы – не дурак, вы – писатель. Я жила с одним писателем почти три года. Вы играете людьми, и это становится вашей привычкой.

– Я не хотел этого, – запротестовал он.

– Я же сказала: это становится вашей привычкой.

– А может быть, я знаю вашего друга?

– Может быть. Он пишет для телевидения. Сейчас он живет в Калифорнии. – Фамилии она не назвала. Потом она взяла пачку сигарет и зажигалку, лежавшие на столике неподалеку от нее. – Почему вы считаете, что мой отец был вынужден уйти из армии?

Ченселор смутился:

– Я только что сказал: из-за вашей матери.

Она положила зажигалку на стол и посмотрела ему в глаза:

– Что?!

– Его начальники хотели, чтобы он отправил ее в лечебницу. Он отказался.

– И вы считаете, что причина в этом?

– Да.

– В таком случае вы ошибаетесь. Как вы уже, вероятно, поняли, мне многое в армии не нравилось, но не то, как там относились к моей матери. На протяжении более двадцати лет люди, окружавшие моего отца, проявляли к нему искреннее сочувствие – я имею в виду и начальников, и подчиненных. Они всегда помогали ему, если могли. Вы удивлены?

Питер действительно был удивлен. Генерал довольно точно выразил свою мысль: «Теперь вы знаете, что это за происшествие… Доктора говорят, что ее нельзя держать дома, а надо поместить в специальное заведение. Но я никогда не сделаю этого…» Это же были его слова.

– Наверное, да, – проговорил наконец Питер и подался вперед. – Тогда почему же ваш отец подал в отставку? Вы знаете?

Она затянулась сигаретой. Ее взгляд блуждал, будто она видела то, что не мог рассмотреть Питер.

– Он сказал, что все кончено, что теперь ему все безразлично. Когда я услышала это, то поняла: что-то в нем надломилось. Я чувствовала, что скоро он уйдет из этого мира. Конечно, не таким путем, как это случилось. И вот его застрелили во время грабежа. Я много думала. Все совпадает с моими предположениями. Это был своеобразный протест. Отец пытался что-то доказать себе в последний момент, когда, безоружный, оказал сопротивление грабителям. – Элисон снова посмотрела на Питера. – Попросту говоря, мой отец потерял волю к борьбе. Когда он говорил со мной, то казался самым печальным человеком на свете.

Питер не сразу решился заговорить – так он был взволнован.

– Что он сказал вам? Что теперь ему все безразлично?

– Примерно так. Ему все надоело. Борьба в Пентагоне жестока. Она не дает передышки. Больше оружия, еще больше оружия! Отец говорил, что это как раз объяснимо. Люди, занимающие сейчас руководящие посты в нашей армии, молодыми офицерами участвовали в войне, которая имела очень важное значение и победу в которой одержало оружие. Если бы мы проиграли ту войну, то не было бы ничего.

– Когда вы говорите о войне, которая «имела очень важное значение», то имеете в виду…

– Я, мистер Ченселор, имею в виду, – прервала она его, – что в течение пяти лет мой отец высказывался против нашей политики в Юго-Восточной Азии. Он использовал любой шанс, который ему предоставлялся. Но он был одинок в этой борьбе. Мне кажется, если уж выражаться точно, его следует назвать отверженным.

– Боже праведный! – Мысли Питера вдруг вернулись к его роману о Гувере, к прологу. Военачальник, которого он там изобразил, был таким же отверженным, как и человек, которого только что описала Элисон Макэндрю.

– Мой отец не был политическим деятелем. Его суждения – это суждения военного человека, а не политика. Он знал, что войну нельзя выиграть каким-либо обычным способом, а использование необычных средств немыслимо. Мы не могли выиграть войну потому, что у тех, кого мы поддерживали, не было подлинной целеустремленности. Из Сайгона лжи исходило больше, чем из всех судов военного трибунала за всю военную историю – так говорил отец. Он считал эту войну бессмысленной бойней, в которой бездарно погибло множество людей.

Ченселор сел на диван. Ему нужно было осмыслить услышанное: ведь это были слова из его романа.

– Я знал, что генералу многое в армии не нравилось, но не думал, что он обличал коррупцию и ложь.

– Именно с этим он в основном и боролся. Это была его страсть. Он выискивал в официальных докладах всевозможные противоречия, собирал сведения о подтасовках в докладах интендантов, о сводках, в которых намеренно завышались потери противника. Однажды он даже заявил, что, если бы отчеты о потерях противника соответствовали истинному положению хотя бы наполовину, мы бы выиграли войну еще в шестьдесят восьмом.