— Чтоб тебя, старая карга, да что ты суешься, — вскричал бродяга, враз сбросив маску благодушия.

С ругательством он шагнул вперед, поднял трость и положил руку на ворота, словно собираясь их открыть. Матушка вскрикнула и отступила, я же ринулся к воротам, чтобы отстоять свои владения.

— Посмейте только войти! Я вас с ног собью, сяду сверху и буду сидеть, пока не придет мистер Пимлотт.

Бродяга опустил на меня хмурый взгляд, а матушка с няней бросились ко мне, чтобы оттащить от ворот. Но когда бродяга поднял глаза на них, его губы растянулись в улыбке, которая напугала меня еще больше, чем прежняя гримаса.

— Вы ведь не подумали, что я собираюсь войти, не подумали? Что я, дурак, что ли, закон нарушать.

— Я побегу за констеблем, мэм, а вы заберите мальчика в дом, — задыхаясь, выговорила Биссетт.

— Не трудитесь, — бросил незнакомец. — Доброго вам дня, миссис Мелламфи, — добавил он, передернул плечами и быстро зашагал по дороге.

Матушка опустилась на колени и крепко-крепко меня обняла.

— Ты такой храбрец, Джонни. — Она целовала меня, плакала и смеялась одновременно. — Но не нужно было так делать, не нужно.

— Пусть бы только вошел, я бы так его пугнул, что он бы стрелой вылетел, — похвастался я.

Поверх ее плеча, через массу золотистых локонов, я наблюдал, как незнакомец удалялся странной прыгающей походкой, необычно ссутулив плечи. На углу Хай-стрит он обернулся и посмотрел на нас. Даже с большого расстояния мне была видна на его лице такая лютая злоба, что она впечаталась в мою память несмываемым клеймом. Матушка этого не видела, а Биссетт, как я заметил, тоже перехватила этот взгляд, тайком плюнула на свой указательный палец и быстро начертила себе крест на переносице.

— Пошли, Джонни, — сказала матушка.

И мы втроем (матушка по-прежнему обнимала меня за плечо) отправились к задней двери, ведущей в кухню.

Кухня, прохладная и просторная, и такая темная (мы ведь вошли из сада, с яркого солнечного света), была прежде «главной залой» старинного фермерского дома, составлявшего древнейшее ядро нашего обиталища, как можно было судить по огромному камину и белому полу из потертых каменных плит. Это была вотчина добродушнейшей миссис Белфлауэр — она как раз стояла у огня, готовя нам чай. Я выскользнул от матери и, пританцовывая, кинулся к кухарке.

— Миссис Белфлауэр, миссис Белфлауэр, — закричал я, — к нам в сад хотел войти побродяга, но я его прогнал. И ни чуточки не испугался.

— Ну, подумать только! Молодчина. Надеюсь, теперь вы сядете за стол с хорошим аппетитом, — отозвалась невозмутимая кухарка, оборачиваясь к нам и вытирая свои большие красные руки о передник. У нее было доброе лицо, круглое и бледное, как завернутый в муслин пудинг, из тех, что она готовила; рассеянные голубые глазки всегда смотрели немного в сторону.

Разочарованный, я предпринял новую попытку:

— Он был очень свирепый и грозился поджарить меня живьем, если поймает.

— Господи помилуй. — Прозвучало это довольно сдержанно, взгляд миссис Белфлауэр скользил к буфету, где лежала чайная посуда.

— Постыдились бы, мастер Джонни, — воскликнула Биссетт. — Ничего такого он не говорил. Вы же знаете, нехорошо рассказывать сказки.

— Но ведь миссис Белфлауэр рассказывает!

— Я уверена, надеюсь, что ничего подобного она не делает.

— Все-все делают: мама читает мне вслух сказки и истории, миссис Белфлауэр рассказывает, Сьюки и та рассказывает. Все-все, только не вы, — добавил я с горечью.

Мать произнесла поспешно:

— Но мы, Джонни, не говорим, что они правдивые, если они выдуманные.

Замечания Биссетт я не понял:

— Ребенок выдумщик, каких мало, — вот в чем дело.

— Жуть, да и только, — дипломатично вставила миссис Белфлауэр, — приличным людям в собственном доме нет покоя от негодяев.

— Прежде такого не бывало. Девушкой я ни о чем подобном не слыхивала, — кивнула Биссетт. — Это все ирландцы с новой заставы — в придачу к тем, что приехали на сбор урожая. Понять не могу, отчего им не сидится у себя в Ирландии, здесь от них одни неприятности, мало того, что отнимают хлеб у честных англичан.

— Почему меня не пускают посмотреть новую заставу? — Слова Биссетт напомнили мне о моей застарелой обиде.

— Думаю, он не ирландец, — спокойно заметила матушка, а миссис Белфлауэр в знак сочувствия сунула мне в ладонь кусочек пряника.

— Разве? — Биссетт подняла брови. — Ну, по тому, как он говорит, он уж точно не отсюда. На христианскую речь это никак не похоже.

— Он из Лондона.

— Лондон, — повторил я.

Прежде я этого слова не слышал, его ясные, слегка отдающие металлом слоги звучали таинственно.