Было ясно, что нужно уносить ноги, пока меня не обнаружили, поэтому я оторвался от решетки и пустился в обратный путь. В проезде, где оставались лошадь с повозкой, я приник к земле, хотя никто вроде бы за ними не следил. Мне бросился в глаза какой-то предмет в канаве у обочины, я подошел ближе — к моему ужасу, это оказался человек. Он не двигался, я приблизился вплотную и узнал в нем Джема; из его пробитой головы сочилась кровь. Из всей шайки мистера Избистера Джем был наименее мне неприятен.

Я поспешил дальше и на следующей улице набрел на пару повозок с лошадьми, которые стерегли двое с потайными фонарями и дубинками. Я обежал их закоулками, припустил во все лопатки и не останавливался до самой заставы на мосту. Конец пути я, хоть и устал, тоже частично преодолел бегом, потому что у меня созрело решение, выполнить которое нужно было со всей поспешностью.

На дороге теперь мне никто не попадался, разве что случайный молочник, две-три повозки с рынка и несколько ребятишек, спешивших с утра пораньше на рынок в Бетнал-Грин, чтобы подрядиться на день на работу. На нашей улице все было спокойно, хотя уже занимался рассвет. Я поспешно перелез через стенку и забрался в окно, приободренный тем, что в доме стоит полная тишина. Втянув в себя запах из гостиной, я чуть не задохнулся, только тут понял, почему мне часто запрещалось туда входить, и пожелал оказаться как можно дальше. Минуя дверь миссис Избистер, я услышал все то же тихое посапывание, а в нашей комнате разглядел на кровати очертания человеческой фигуры и предположил, что матушка спит по-прежнему спокойно.

Засветив сальную свечку, я тихо позвал:

— Мама, просыпайся.

Я склонился над нею и с ужасом увидел, что она скорчилась, словно бы терзаемая мукой. Лицо ее было отвернуто в сторону, изо рта вылетали стоны, и я, испугавшись, что она заболела, тронул ее за плечо. Она что-то бормотала, металась, веки ее дрожали; наконец я осторожно ее потряс, и она, вздрогнув, проснулась. Еще не совсем пробудившись, она повернулась лицом ко мне, и я ужаснулся: она выглядела сильно постаревшей. Губы были поджаты, рот казался беззубым, как у старухи, глаза смотрели сквозь меня.

Потом она как будто узнала меня, но странным образом испугалась.

— Это ты? — спросила она робко.

— Да-да, это я, Джонни.

— Кто такой Джонни? — спросила она, нахмурившись.

Потом ее лицо прояснилось, губы раздвинулись в улыбке, матушка сделалась прежней, но все же не совсем: теперь я видел, как она постарела за последние несколько месяцев, и меня посетили смутные дурные предчувствия.

— О Джонни, — сказала она. — Мне снился такой страшный сон! — Она закусила нижнюю губу; казалось, она собирается мне его поведать. — Но нет, неважно. — Она помолчала. — Уже пора вставать?

— Сейчас около четырех.

— Так рано! — Матушка взглянула на меня изумленно. — Почему ты одет?

— Тс-с! Не разбуди миссис Избистер.

Она смотрела растерянно, я опустился на колени рядом с кроватью и взял матушку за руку.

— Мама, ты мне поверишь, если я скажу, что нам нужно сейчас же отсюда уходить?

— Что такое, почему?

— Этой ночью я был на улице. Узнал кое-что о мистере Избистере. Не хочу говорить, что именно. Просто поверь мне.

Она бросила на меня странный взгляд:

— Как ты похож на моего отца. Мне он как раз приснился. Ты мне тоже не доверяешь, правда?

Ты поверишь мне, мама?

— Куда мы пойдем?

Я вытащил письмо мисс Квиллиам и объяснил, что побывал на Коулман-стрит.

Прочитав письмо, матушка взглянула на меня нерешительно:

— Но, Джонни, похоже, ей живется не лучше, чем нам.

— По крайней мере, нам есть куда пойти.

— Но у меня здесь есть работа, мы сыты и имеем крышу над головой. И все мои вещи. — Она обвела взглядом комнату. — Я не могу их оставить.

— Какие вещи? — раздраженно бросил я. — Что они значат в сравнении с оставшимися в Мелторпе? А кроме того, если хочешь, мы можем взять их с собой.

— Но нам здесь так хорошо.

— Как ты можешь такое говорить? Миссис Избистер безобразно с тобою обращается! Ты терпеть ее не можешь.

— Часто она бывает доброй. После окончания рабочего дня.

— Доброй! Это не доброта. Она хочет, чтобы ты была в ее власти.

Матушка вспыхнула и опустила глаза; пальцы ее беспокойно теребили краешек простыни.

— Я не хочу уходить. Мне страшно.

— Если ты останешься, я пойду один. — Сказав это, я испытал странное ликование, но при виде ее ужаса раскаялся.

— Нет, Джонни!

— Я решил твердо!

— Как ты будешь жить? Что с тобой станет? Ты умрешь с голоду. — Она содрогнулась. — Не говори такого.

Я встал и, борясь с подступавшими слезами, начал собирать вещи.

— Я ухожу. Идем со мной или оставайся здесь. Ладно, я с тобой. Но с твоей стороны это очень нехорошо.

— Тогда отправляемся прямо сейчас.