Мы попали в затор и остановились среди красивых экипажей, в таком количестве и многообразии, какие мне и не снились. Справа находилось прекрасное ландо, алое, с красивой лакировкой, боковую стенку украшал герб, который повторялся на окаймленной золотой бахромой драпировке козел, где сидели двое кучеров. За ними стояли бок о бок Два лакея в треуголках и ливреях с большими золотыми бантами на плечах, оба держали по трости с золотым набалдашником, прислоненной к выступу крыши, и оба смотрели вперед невидящим взором. Но экипаж справа выглядел еще элегантней: в дополнение к двум лакеям там имелся мальчик в полосатой жилетке и паричке, стоявший на возвышении; на мой взгляд он ответил такой улыбкой, что сделался смертельным моим врагом.

Но больше всего меня удивили пылающие газовые рожки, которые освещали улицы и витрины магазинов: в тот пасмурный и дождливый сентябрьский день их зажгли необычно рано. Ни о чем подобном я даже не слыхивал, поскольку газовое освещение в то время не дошло еще до нашей деревни. Я взглянул на матушку: щеки ее зарделись, словно от волнения.

— Такое множество газовых фонарей! — воскликнула она. — А посмотри на зеркальные стекла, газовый свет в магазинах. Когда я в последний раз здесь была, улиц с газовым освещением имелось не более трех-четырех, в районе Сент-Джеймса, и магазины с такими витринами можно было пересчитать по пальцам.

— Бог мой! — воскликнула миссис Попплстоун, а ее сын презрительно улыбнулся. — Да вы, выходит, не бывали в Лондоне уже тысячу лет!

Матушка покраснела и опустила глаза.

Карета, которая по большой дороге неслась как птица, на улицах Лондона обратилась в неуклюжее чудище: ее то и дело настигали другие экипажи, на нее орали извозчики, из-под ее колес прыскали вывернувшие из-за угла пешеходы. Она напоминала мне уток, что грациозно плывут по воде и неуклюже переваливаются с боку на бок на суше.

Теперь, когда карета замедлила ход, я смог рассмотреть людей, с которыми мне предстояло соседствовать. На широкой улице (Хеймаркет, как шепнула мне матушка) были смешаны в единую толпу модники и оборванцы. За леди или джентльменом (нередко сопровождаемыми лакеем, при тросточке с набалдашником из слоновой кости) могли следовать люди, похожие на нищих: мужчины в бумазее и вельвете, с рукавами, подвязанными веревкой, женщины в обтрепанных платьях, маленькие девочки-цветочницы. Зрение, слух и обоняние со всех сторон подвергались осаде: на каждую стену или ограду были налеплены, выцветали на солнце афиши и объявления, глашатаи выкрикивали новости дня — потерянный ребенок, кораблекрушение, перемены на бирже, — а рядом торговцы продавали с лотков жареные каштаны, печеную картошку или вареных моллюсков.

Мы приближались к району, где происходила большая перестройка: сносили Королевские конюшни, чтобы устроить большую, открытую для публики площадь. Матушка изумленно огляделась, словно с трудом узнавала это место. Внезапно взревел рожок почтальона, карета запнулась, с грохотом завернула под высокую арку и через узкий проезд достигла двора гостиницы, вывеска которой гласила: «Голден-Кросс».

— Мы не здесь остановимся? — спросил я матушку, пока мы собирали пожитки и готовились к выходу.

— Нет, — шепнула она. — Здесь слишком дорого.

— А еще, — дополнил я, — нас тут запросто найдут. Так куда мы отправимся?

— Не знаю, — отвечала она.

Эти слова, вероятно, услышала миссис Попплстоун, стоявшая вместе со своим сыном рядом, потому что она произнесла:

— Дорогая, мы сейчас собираемся в очень респектабельный частный отель, «Бартлеттс», на Уимпол-стрит. Рекомендую. Не хотите ли поехать с нами в одной карете? Багажа у нас кот наплакал.

Матушка с благодарностью приняла ее предложение. Однако кучер, увидев, сколько нас и как много у нас с матушкой багажа, выразил недовольство.

— Вы же знаете, — пожаловался он миссис Попплстоун, — такой груз мне не увезти.

— Ну что ж, — обратилась она к моей матушке, — проще простого. Мы с вами возьмем багаж и отправимся вперед, а юные джентльмены последуют за нами пешком. Мой сын знает дорогу к отелю.

Это предложение показалось очень разумным, багаж был погружен, и дамы сели в карету. (Но прежде я настоял на том, чтобы распаковать свою карту, вынул листы с центром Лондона, а остальное вернул в коробку.) Мы с мастером Попплстоуном двинулись вслед за каретой по другому проезду и очутились на Стрэнде, прямо напротив угрюмой старой громадины, фасад которой венчал каменный лев. (Много позднее я узнал, что это был Нортумберленд-Хаус, а также понял, почему матушка расстроилась, оказавшись внезапно именно в этом месте.) Вскоре мы со спутником потеряли из виду карету и углубились в переулки.

Мы делали поворот за поворотом, вскоре я перестал их считать и принялся жадно рассматривать все, что встречалось по дороге: прачки в деревянных башмаках несли на головах узлы, торговцы пирогами звонили в колокольчики и выкрикивали: «Пирожки с пылу с жару!», с лотков продавались устрицы и яблоки, пирожки и моллюски, на каждом перекрестке торчали подметальщики с длинными метлами. Многое меня пугало: глядя в небо с тесных улиц, зажатых между высокими домами и лишенных воздуха, я чувствовал себя так, словно нахожусь на дне колодца; железные решетки на домах по обе стороны напоминали мне о гробницах. Видно, думал я, Лондон очень опасное место, раз магазины на главной улице защищены железом. Но каковы эти магазины! Я заглядывал в зеркальные витрины лавок, где торговали гравюрами, и охотно бы пооколачивался там подольше, но мастер Попплстоун меня торопил.