Ник гордился своим умением лазить по деревьям. Он ловко перемахнул наверх, ветка за веткой, представляя себе, что он — Сайлас, легко взмывающий на кирпичную стену. Красное яблоко, казавшееся в лунном свете скорее чёрным, было теперь совсем близко. Ник медленно продвигался по ветке, пока не оказался сидящим как раз под яблоком. Тогда он вытянулся и коснулся идеально ровного плода кончиками пальцев.

Но ему не суждено было отведать его.

Раздался громкий треск, похожий на выстрел, и ветка под ним надломилась.

Он очнулся от острой боли, и в глазах его было темно, как от грозы. Вокруг была всё та же летняя ночь.

Земля, на которой он лежал, оказалась довольно мягкой и на удивление тёплой. Он положил на неё руку, чтобы опереться, и почувствовал что-то, похожее на мягкую шерсть. Он приземлился на компостную кучу, образовавшуюся там, куда садовник сбрасывал скошенную траву и срезанные ветки. Это смягчило приземление, но Ник ощущал боль в груди, и нога снова болела, как в первый раз, когда он её подвернул.

Ник застонал.

— Тихо-тихо, мальчик, — произнёс голос откуда-то позади. — Откуда ты здесь взялся? Точно с луны кубарем свалился. Разве так можно?

— Я сидел на яблоне, — ответил Ник.

— Понятно. Покажи-ка мне ногу. Небось, сломана, как ветка бедного дерева, — прохладные пальцы коснулись его левой ноги. — Нет, не сломана. Тут вывих, а может, растяжение. Ты везуч как чёрт, мальчик, что упал на эту кучу. С тобой ничего страшного.

— Хорошо, — вздохнул Ник. — Только болит.

Он повернул голову и посмотрел туда, откуда шёл голос. Она была старше него, но её нельзя было назвать взрослой. Также нельзя было понять, дружелюбна она или нет. Она выглядела, скорее, настороженной. У неё было умное, но нисколечки не красивое лицо.

— Меня зовут Ник, — сказал он.

— Живой мальчик, что ли?

Ник кивнул.

— Я так и подумала, — сказала она. — Мы тут о тебе слышали. Даже до нашего отшиба слухи дошли. Какое же у тебя полное имя?

— Иничей, — ответил он. — Никто Иничей. А если коротко, то Ник.

— Ну, здрасте, юный господин Ник.

Ник окинул её взглядом. На ней была простая белая сорочка. Волосы у неё были тусклые и длинные, а в лице было что-то гоблинское: уголки губ были постоянно слегка изогнуты в полунамёке на улыбку, что бы в это время ни происходило на её лице.

— Ты самоубийца? — спросил Ник. — Или украла шиллинг?

— Не, я ничего никогда не крала, — ответила она. — Даже носового платка. Короче, — продолжила она, оживившись, — самоубийцы все лежат вон там, за боярышником, а висельники — оба в зарослях ежевики. Один фальшивомонетчик, а другой вроде как разбойник с большой дороги, хотя, по-моему, это россказни. Небось, так, простой грабитель и бродяга.

— Ясно, — сказал Ник. Затем, осенённый догадкой, он осторожно спросил:

— А здесь, говорят, ещё ведьма похоронена?

Она кивнула.

— Утопили, сожгли и похоронили здесь, даже камешка на могилу не положили.

— Это тебя утопили и сожгли?

Она села на компостную кучу рядом с ним и положила свои холодные ладони на его пульсирующую от боли ногу.

— Они пришли в мою хижину на рассвете, я даже проснуться толком не успела, и потащили меня на луг. Они кричали: "Ведьма! Ведьма!", такие все умытые да разодетые, как будто на ярмарку собрались. По очереди что-то там вопили о прокисшем молоке да хромых лошадях, а потом выступила толстуха Джемайма, — она из них была самая розовощёкая и разряженная, — и сказала, что Соломон Порритт больше не обращает на неё внимания, и всё крутится около прачечной, будто ему там мёдом намазано, и всё это, дескать, я наколдовала, и теперь чары срочно нужно развеять. А это известно, как делается: меня привязывают к стулу и бросают на дно пруда, заявив, что если я ведьма, то я не потону, а если не ведьма, то сама это почувствую. А папаша Джемаймы ещё каждому по серебряной монете заплатил, кто стоял там и не давал стулу всплыть с вонючего дна, чтобы я точно захлебнулась.

— И ты захлебнулась?

— Ещё бы. Полные лёгкие воды набрала. Оттого-то мне конец и настал.

— Ого, — сказал Ник. — Значит, ты не была ведьмой?

Девушка пристально посмотрела на него своими призрачными глазами и загадочно улыбнулась. Она всё равно была похожа на гоблина, но теперь на симпатичного. Ник подумал, что такой улыбкой она и без всякого приворота могла бы очаровать Соломона Порритта.

— Ну вот ещё. Разумеется, я была ведьмой. Они это поняли сразу, как отвязали меня от этого стула и положили на траву моё бездыханное тело, измазанное илом и тиной. И тогда я закатила глаза и как стала сыпать проклятьями! Всех жителей деревни прокляла, чтоб им в гробах покоя не было. Это как-то само собой получилось, я сама не ожидала. Чем-то было похоже на танец, когда ноги сами вдруг начинают двигаться под какой-то ритм, которого ты слыхом не слыхивал и в памяти не держал, и танцуешь так до самого рассвета, — с этими словами она поднялась, изогнулась, притопнула, и её босые ноги так и замелькали в лунном свете.

— В общем, я их прокляла на последнем издыхании, буквально выдыхая тину вместо воздуха. А потом испустила дух. Так они сожгли моё тело там, на лугу, пока от меня не остались одни только уголки. Мой прах затолкали в ямку здесь, на отшибе, и даже камешка на могилу не положили, чтоб обо мне память была.

Она замолчала, и как будто на мгновенье загрустила.

— А кто-нибудь из них похоронен на этом кладбище? — спросил Ник.

— Никого, — ответила девушка и поёжилась. — В субботу после того, как меня утопили и сожгли, мистеру Поррингеру из самого Лондона доставили ковёр. Хороший, надо сказать, был ковёр. Но в нём оказалось кое-что ещё, кроме хорошей шерсти и добротного плетения. В его узорах пряталась чума, так что к понедельнику пятеро из них уже кашляло кровью, а кожа их почернела совсем как моя, когда меня из огня вытащили. Спустя неделю мор забрал почти всю деревню, тела свалили в чумную яму за городом, ну и закопали потом.