— Так подожди, а как же мы теперь? Я без пулемета, ты без этой БТС своей?

— А что ты предлагаешь? Назад, что ли, лезть? Лабус подошел ближе, глянул с края, присвистнул и покачал головой.

— Нет, Чапаев, назад я не поплыву…

Аня встала рядом со мной, губы ее дрожали от холода. В порыве ветра девушка покачнулась, переступила с ноги на ногу и схватилась за меня. Я обнял ее за плечи.

— Сколько сейчас времени? — спросила она.

— Десять.

— Тогда надо спускаться быстрее.

— Знаю.

Я посмотрел в лицо Ани. И отчетливо понял: я хочу, чтобы она осталась со мной. До самой смерти.

— Не ходи вниз, — сказал я, . Она подняла глаза.

— Что? Ты опять об этом…

— Не ходи. Останься здесь.

— На таком холоде? Я замерзну.

— Я высох, пока бегал. Да еще адреналин в кровь выплеснулся — мне жарко. Отдам тебе свою куртку и…

— И что? Что мне делать здесь? — Она топнула ногой» — Торчать на трубе, на Зону смотреть? Сколько? А если вы не вернетесь? Алексей, это глупо! Куда мне потом…

Она что-то еще говорила, но я не слушал — и сам уже понял, что сказал ерунду. И дело даже не в холоде. По дискам и штангами подняться легко, наверняка снизу вскоре пожалуют гости. Она должна остаться — но не здесь. Вершина вентиляционной трубы — слишком холодное и опасное место.

Блеснула молния, холодный свет разгорелся в снежной пелене и погас. Над ЧАЭС прокатились приглушенные раскаты.

— Леха, у тебя что осталось? — спросил Лабус. — У меня два магазина, забирай. И все, больше вообще ничего;

— А я один «файв-севен» у люка забыл. Хорошо, во втором полный магазин. И еще один есть, к винтовке. И четыре гранаты. И нож.

— Негусто, — констатировал он. — У меня и ножа нет. А пистолет я в том бассейне потерял.

Аня повернулась, чтобы ветер не бил в лицо, и прижалась лбом к моему плечу. Повторила:

— Надо спускаться.

— Отдать тебе винтовку? — спросил я Костю.

— А может, лучше пистолет? Я покачал головой.

— «Файв-севен» — нет, извини.

— Ладно, давай винтовку, — легко согласился он и тут же добавил: — И пару гранат,

Перекинув ремень через голову, я отстранил Аню, протянул напарнику «М4», отдал две гранаты.

— Костя, мы… — начал я.

Отступив, он повернулся ко мне спиной и занялся винтовкой, но я видел: напарник ждет моих дальнейших слов. Я сказал:

— Лабус, мы со станции, наверное, уже не выйдем.

— Это я понимаю, — пробормотал он.

— Понимаешь… хорошо. А то я никак смириться не могу с тем, что умру сейчас, скорее всего. Не могу в это поверить.

— А ты и не верь, Леха, — предложил он. — Верить можно в Бога, зачем верить в смерть? Бог, может, есть, может, нет его, это каждый для себя решает, а она точно есть, чего в нее верить. Как будет, так и будет, не думай про это — вот что я тебе скажу.

— Ну да — не думай. Это ты беззаботный человек, а я так не умею. И еще вспоминаю наш разговор в доме Доктора. Вечером, помнишь?

Он повернулся, закинув «М4» за спину, вопросительно посмотрел на меня.

— Ну, когда ты сказал: какой смысл жертвовать собой ради других, ведь так и не узнаешь, спас ты их этим или нет.

Лабус покачал головой.

— Не, не помню.

— Не помнишь! — возмутился я. — Нет, ну твою мать! Ты мне, можно сказать, душу тогда растревожил, а сам забыл все нафиг…

Он ухмыльнулся, пожал плечами. В небе блеснула еще одна молния.

— Ладно, идем, — сказал Лабус. Шагнув к лебедке, остановился, поднял голову и вдруг произнес: — Гроза и снег… Необычно как-то. Люблю грозу.

Тусклый зимний свет озарял его фигуру. Окруженная снежной пеленой, она казалась какой-то очень объемной, густой, налитой красками. Куртка на плече была порвана, под ней виднелась повязка, пропитанная засохшей кровью. Поверху напарник, не мудрствуя, склеил края ткани прозрачным скотчем, который достал из аптечки.

— Ну что, окропим Зону красненьким? — спросил Лабус.

— Да, спускаемся, — сказал я.