Шрифт:
– Один?
– Привозит с собой. Кого пить, кого рыбачить.
– Кого же рыбачить?
– Хороший человек приезжал. Видный такой. Уж Егорка вокруг него вьюном ходил. Начальник его, что ли. Не разобрала я. Ну да перестал чтой-то. Уже с месяц, как не был. Небось понял, что братцы — труха, а не люди, — и, вздохнув, добавила: — Егорка-то судимый у нас.
– А кто же приезжал, звать-то как? — осторожно спросил Виталий.
– Звать-то? Уже не помню.
– Вспомните, Пелагея Федоровна, — попросил Углов.
Женщина задумалась, перебирая складки фартука на коленях.
Виталий, охваченный непонятным беспокойством, встал, прошёлся по комнате, потом снова опустился на стул.
– Кажись, Евгений Иванович звали, или Евгений Петрович… — неуверенно произнесла, наконец, хозяйка, не отрывая глаз от своего фартука.
Виталий бросил тревожный взгляд на Углова.
– Та-ак, — чуть хрипло протянул он и откашлялся, — Евгений Петрович. Значит… рыбачить, говорите, приезжал?..
– Рыбачить, — не поднимая головы, кивнула женщина и, подумав, добавила: — Молчаливый такой был, усталый, все хмурился…
Виталий, не выдержав, снова стал расхаживать по комнате, стиснув зубами пустую трубку.
– Ну, а пить кто с ним приезжал? — спросил Углов, беспокойно следя за Виталием.
– Пить-то? — переспросила женщина и тяжело вздохнула. — Да Васька его, кто же ещё, — и, заметив, что Виталий остановился перед рамой с фотографиями, кивнула на неё. — Вон они с Егоркой рожи-то свои выставили.
– Где? — обернулся к ней Виталий.
Женщина тяжело поднялась со стула. Подойдя к фотографиям, она вытащила одну из них и протянула Виталию.
– Вот они. А назаду Егорка потом уже пьяный приписал.
И потому ли, что она протянула её Виталию перевёрнутой, или он, беря, сам её перевернул, но прежде всего ему бросилась в глаза корявая надпись на обороте: «Два друга — метель и вьюга».
А с фотографии на него глянули два лица. Одно незнакомое, худое, с тонкими, сжатыми губами, нос с горбинкой, тёмная чёлка падает на глаза, и те смотрят дерзко, с прищуром. А другое лицо странно-знакомое, мясистое и угрюмое.
В это время Углов спросил:
– А что, Пелагея Федоровна, в прошлую среду, ночью, не забредал к вам никто чужой?
– В среду-то? — женщина беспокойно повела плечами. — Не-ет. Чужих у нас не было в среду.
– А может, вы спали, да не слышали? Антон впустил.
– Это он сроду не услышит. Завсегда пьяный спит. И Егорка такой же. А я… господи! Забыла уж, когда и спала спокойно.
Пока они говорили, Виталий неотрывно смотрел на фотографию. Потом спросил:
– А как этого Васьки фамилия, не знаете?
– Васьки-то? — женщина повернулась в его сторону. — Как не знать. Носов его фамилия.
– Носов?! — ошеломлённо повторил Виталий и снова перевёл взгляд на фотографию.
«Два друга — метель и вьюга»…
Все оборачивалось непонятно и странно.
ГЛАВА VII
ЧАША ВИНЫ И ЧАША БЕДЫ
Вечером в номер ввалился Виталий, запылённый, усталый, в чужой рубашке.
При виде его Игорь, скрывая радость, иронически воскликнул:
– Кого я вижу! Это тот самый московский пижон Лосев?
– Остри дальше, — ответил Виталий, плотоядно глядя на бутылки с молоком, колбасу и прочую снедь на столе. — Остри, пока я не наемся. А то на двоих тут не хватит.
– Ну, я все понимаю. Но с кого ты снял рубашку? И что это такое — кража или грабёж?..
Впрочем, Игорь, обеспокоенный чудовищным аппетитом друга, вовремя спохватился и кинулся спасать то, что ещё можно было спасти. Он и сам весь день ничего не ел и только что пришёл, расставшись с Небоговым.
Когда первый приступ голода был утолён, Игорь спросил:
– Ну, кто первый будет докладывать? Я полагаю, начинать надо с младших. Докладывайте, товарищ Лосев.
– Ты хоть в двух словах скажи, что узнал? — взмолился Виталий. — Я пока в себя приду.
– В двух словах? Ну, ладно. А ты давай умойся, И, ради бога, сними чужую рубашку.
– Слушаюсь!
Пока Виталий плескался под умывальником, Игорь, развалившись рядом на стуле и сбросив ботинки — он тоже изрядно устал за этот день, — рассказал о беседе с Черкасовым, о встречах с Олешковичем, Симаковым и Небоговым.