Он ощупал черноватую массу пальцем. Нет, не сгусток, а орган.

Касдан взял его и развернул на обтянутой перчаткой ладони.

Отрезанный язык Насера.

Касдан поднял глаза.

Буквы, написанные не кистью, а языком:

«Макдоналдс» на проспекте Ваграм, девять вечера.

В нескольких шагах от площади Этуаль.

Волокин вгрызался во второй «Роял Бекон». Его поднос заполонили упаковки картошки фри, коробка с девятью наггетсами, а еще мороженое с карамелью и россыпь пакетиков кетчупа и майонеза. Центр занимал самый большой стакан диетической колы. Парнишка резвился среди этого изобилия, словно перепачканный младенец в своей тарелке.

Касдан наблюдал эту сцену в некотором замешательстве. Он выпил только кофе. Пусть и толстокожий, он так и не сумел избавиться от тягостного чувства после соприкосновения с трупами, от мучительного воспоминания, всякий раз уносившего частицу его души. Но Волокин, похоже, слеплен из другого теста. Зрелище смерти его не волновало.

Армянин даже подозревал, что при виде покойника у него разыгрался аппетит. Русский заметил его взгляд:

— Не представляю, откуда у вас такой вес. Вы же в рот ничего не берете.

Касдан пропустил замечание мимо ушей:

— Из-за тебя я потерял кучу времени. Твой день истек. Мы ничего не нашли, а убийство Насера сводит на нет все твои выдумки.

— Почему?

— Мне и прежде казалась нелепой твоя теория об убийце-ребенке, но все-таки я мог представить себе изнасилованного мальчишку, утратившего все иллюзии, который убивает своего мучителя. И все равно приходилось закрывать глаза на способ убийства. Слишком изощренный для ребенка. Ну а теперь, после второго убийства, ясно, что это ложный след.

— По-вашему, одного насильника ребенок еще мог убить, а двух — нет?

— Мне трудно представить, чтобы мальчишка провел расследование, нашел любовника Гетца, пришел к нему домой, подольстился, а потом проткнул ему барабанные перепонки и вырезал язык. Это уж чересчур, тебе не кажется?

Волокин обмакнул сэндвич в розоватую лужицу — омерзительную смесь кетчупа с майонезом. Другой рукой он подхватил пригоршню картошки:

— А вы не обратили внимания на почерк?

— Какой еще почерк?

— Которым сделана надпись. Округлые, прилежно выписанные буквы. Детский почерк.

— Я больше не желаю слушать твои дурацкие выдумки.

— И напрасно.

— Ты ошибаешься. Мы заново допросили детей из хора. И все впустую. Эти ребята невиновны.

Русский открыл коробку с наггетсами, затем открутил колпачок у пакетика с соусом барбекю.

— Эти, может, и нет. Но Гетц руководил и другими хорами.

— Я также проверил прошлое всех мальчиков в хоре Нотр-Дам-дю-Розер, в котором пел маленький Танги Визель. Ни у кого из мальчиков не было ни неприятностей с полицией, ни психических расстройств. Мы имеем дело с абсолютно нормальными ребятишками, в абсолютно нормальном мире. Черт. Нужно копать в другом месте.

Касдан глотнул кофе. Совершенно безвкусный. Может, по ошибке ему всучили чай? Они расположились в глубине закутка, возле урны с вращающейся крышкой. Их окружал обычный для фастфуда гул голосов. Единственным оригинальным штрихом здесь были тускло поблескивавшие рождественские украшения, добавлявшие нотку печали в эту стерильную атмосферу.

— Вся твоя теория держится на том, что Гетц — педофил, — продолжал Касдан. — Я всю ночь копался в специальных базах данных. Нигде его имя даже не мелькнуло. Мы перерыли его компьютер, но не нашли ни единой зацепки. Гетц — гомосексуалист. О'кей. У него был дружок и, разумеется, чудные пристрастия. Ладно. Но и только. Выходит, предрассудки как раз у тебя. Педик и садомазохист вовсе не обязательно педофил.

Волокин поставил перед собой мороженое с карамелью:

— А как же мое чутье? Куда вы его денете?

Касдан собрал на поднос остатки пиршества и одним махом сбросил в мусорку.

— Таков ваш ответ, — улыбнулся Волокин.

Армянин в упор посмотрел на молодого легавого:

— А хуже всего то, что мне, возможно, удалось бы предотвратить убийство Насера. Приди я пораньше потолковать с ним, я…

— Касдан, вы же сами в это не верите. Закончили свою проповедь?

— Ты сам все закончил. Свой ужин. Свое расследование. Я отвожу тебя обратно в «Холодную индюшку».

Русский не ответил. Он невозмутимо перемешивал пластиковой ложечкой свое мороженое. Наконец лукаво спросил:

— По-вашему, откуда взята кровавая цитата на потолке?

— Понятия не имею.

— Это отрывок из «Мизерере».

— Хорала?

— Прежде чем стать хоралом, «Мизерере» был псалмом. Пятидесятым или пятьдесят первым в зависимости от традиции. Древнееврейской или римской. В христианской литургии без этой молитвы шагу не ступишь. Чаще всего ее читают во время утренней службы. Это молитва об искуплении. Призыв к милосердию. В тех немногих монастырских орденах, которые еще практикуют самобичевание, например, у редемптористов, монахи стегают себя хлыстом, произнося «Мизерере». Чтобы очищаться снова и снова. В тексте есть отрывок, в котором говорится: «Омой меня, и буду белее снега…»