Шрифт:
— В свое время я уже все рассказал.
— Новые факты вынуждают нас возобновить расследование.
— Что за новые факты?
— Тайна следствия не позволяет мне вам ответить.
— Понимаю. Что вы хотите знать?
— Какого вы мнения о Вильгельме Гетце?
— Теперь я понимаю, куда вы клоните. Гетц убит.
— Вы в курсе?
— Да. Отец Саркис из храма Иоанна Крестителя оставил мне сообщение. Какой ужас.
По-видимому, Саркис обошел все приходы. Голос был низким, тягучим, с легким корсиканским акцентом.
Касдан добавил:
— Уточню вопрос: что вы сами думаете о возможной связи между исчезновением Уго Монетье и убийством Гетца?
— Вильгельм невиновен. Полицейские быстро отказались от этого следа. Поначалу, я припоминаю, они кружили над ним, будто стервятники. Неприятно об этом говорить, но его гомосексуализм в глазах ваших коллег, похоже, был отягчающим обстоятельством.
— Вы знали, что он гомосексуалист?
— Шила в мешке не утаишь. Как ни старался Гетц держать свою личную жизнь в тайне, он все же не мог отрицать очевидное.
— Он никогда не допускал вольностей с детьми?
— Нет. Всегда абсолютно корректен. Потрясающий музыкант. К тому же великолепный педагог. На вашем месте я бы искал мотив убийства в чем-то другом.
— А у вас есть другое предположение?
— Не предположение. Скорее, ощущение. Вильгельм Гетц чего-то боялся. Смертельно боялся.
— Чего же?
— Не знаю.
Касдан взглянул на часы: десять.
— Мне бы хотелось обсудить это с вами не по телефону.
— Когда пожелаете.
— Я подъеду меньше чем через час.
— Жду вас в ризнице. Церковь на площади Святого Фомы Аквинского, неподалеку от бульвара Сен-Жермен.
Армянин отключился, когда на пороге возник Волокин: причесанный, выбритый, сияющий, как новенькая монетка. На нем был все тот же мятый костюм, но теперь он буквально излучал свет, подобно окропленному росой пейзажу. Схватив из вазочки круассан, он умял его в два счета. Показал на папку на столе:
— Вам понравилось?
— Хорошая работа. Но дел невпроворот.
— Не спорю. Я уже начал. В службе розыска пропавших без вести и в ОЗПН. Посмотрим, не было ли других улетучившихся певчих.
— В хорах, которыми Гетц не руководил?
— Я вот о чем подумал. Мы сосредоточились на чилийце. Но у этих ребятишек есть и другая точка соприкосновения: голос — чистый, верный, невинный. Я знаю, о чем говорю: я и сам пел. Это дар. Благодать, которую ты не ценишь, пока не подрастешь. Манна небесная, исчезающая, когда ломается голос.
— Голос мог стать мотивом исчезновения мальчиков?
— Понятия не имею. А вдруг за всем этим стоит извращение, основанное на церковных песнопениях. Я всякого навидался…
Касдан подумал о диске «Мизерере», который слушал в квартире Гетца в самый первый вечер. Тот голос, который перевернул ему душу и обнажил самые болезненные ее раны. Стряхнув с себя оцепенение, он твердым голосом произнес:
— О'кей. Поделим работу. Я еду в церковь Святого Фомы Аквинского, поговорить с приходским священником. Мне кажется, ему есть что мне рассказать.
Волокин взял еще один круассан:
— А я отправлюсь в Нотр-Дам-де-Лоретт в Девятом округе. Утром, перед тем как прийти сюда, я раздобыл список участников всех четырех хоров Гетца, потом проглядел дела малолетних правонарушителей в отделе по защите прав несовершеннолетних. Если речь действительно идет о детях-убийцах, у них в прошлом могли быть неприятности с полицией.
— Я уже проверил хор церкви Святого Иоанна Крестителя и Нотр-Дам-дю-Розер.
— А я прочесал два других хора и наткнулся на одно имя. Сильвен Франсуа. Двенадцать лет. Подопечный департамента по социальной работе и здравоохранению. Был принят в хор при Нотр-Дам-де-Лоретт за свои вокальные данные, а также потому, что приход хотел сделать доброе дело. И они сорвали банк. Парень, кажется, совершенно неуправляемый. Кража. Драки. Побег. Сегодня утром хор в полном составе репетирует песнопения для рождественской мессы. Я украду малютку Сильвена и прощупаю его. Как знать, а вдруг это наш убийца?
— Ты сам-то в это веришь?
— Я верю, что если ему есть что сказать, мне он скажет. Мы с ним одного поля ягоды. Связь по мобильному.
26
Церковь Святого Фомы Аквинского оказалась просторной и изысканной. Чистейший образчик Второй империи. Под ее светлыми сводами были, как в музее, развешаны большие темно-золотистые картины. Благородство и имперский размах подавляли здесь молитвенную атмосферу.
Касдан прошел по центральному нефу. Слишком богатое и пышное убранство вызывало у него презрение. Презрение армянина, привыкшего к безыскусным храмам без всякой вычурности, где изображение Бога было едва ли не под запретом. У католиков он встречал подобное только в романских церквях, грубых и лишенных украшений. Выражение истинной веры, без трепа и никчемных символов.