Левый берег Волги для нас играет роль Большой земли. Там все: и тяжелая артиллерия, и аэродромы, и госпитали, и штаб фронта, и основные базы тыла.

Мы с надеждой смотрим на туманную полоску берега, которая нас кормит, снабжает боеприпасами, поддерживает огнем катюш, дальнобоек, присылает истребители и штурмовики «илы».

Наши реактивные минометы сводят фашистов с ума. Мы часто слышим, как при очередном залпе немцы кричат «катуша-а!» и разбегаются кто куда. По ночам прилетают двукрылые ПО-2 и сбрасывают бомбы. Эти машины нас умиляют. Они бесшумно подкрадываются к немецким позициям и наводят панику. Мы ни разу не видели, чтобы наш милый «русфанер» был сбит.

Сегодня пришла почта. Журавский идет по коридору и размахивает письмами.

— Быков, тебе плясать! — кричит он мне.

Я подскакиваю к нему и протягиваю руку. Но он ударяет пачкой писем по моей ладони и шипит:

— Ты что же не выполняешь уговора?

Я стою и хлопаю глазами.

— Мы не уговаривались, — выдавливаю я.

— Все пляшут, и ты пляши.

Дядя Никита издали наблюдает за нами.

— Я не умею.

Журавский смотрит на мою петлицу и продолжает:

— Ну, как хочешь, я пойду.

Он делает два шага вперед, задевая меня локтем.

— Отдай! — умоляю я.

Но он только взмахивает письмами у меня под носом:

— Подождешь!

Тут происходит неожиданное. Семушкин быстро отмеривает несколько шагов и преграждает дорогу связному. Его глаза мечут искры, рука тяжело ложится на плечо Журавского.

— Ты что же это надумал?

Связной презрительно кривит губы.

— Не твое собачье дело!

— Собачье? — переспрашивает дядя Никита. — Ты говоришь, собачье?

На лбу Семушкина выступают красные пятна. Он одной рукой приподнимает связного и сильно встряхивает. Ноги Журавского отрываются от пола, и весь он точно порожний мешок.

— Отдай! — рычит младший сержант и ставит Журавского на место. — Ишь ты, что надумал. В письмах горе да слезы, а он на тебе, пляши. Я тебе попляшу.

Тот отряхивает шинель и сует в мои руки конверт.

— Я же пошутил, а вы и взаправду подумали.

— А «собачье дело» тоже, чай, шутка?

Журавский поспешно отходит от грозного дяди Никиты.

— Собачье или нет, а я это вам припомню, — огрызается он.

— Припоминай, припоминай, треклятая твоя душа! — ругается дядя Никита.

Журавский скрывается за поворотом, мы идем к своим окнам.

— Ишь ты, — не унимается Семушкин. — Мало того, что издевается над человеком, так еще и оскорбительством занимается. Ну погоди, мошенник, дойдут мои руки до твоей шкуренки. Я те, каналья ты этакая, покажу, где раки зимуют.

Он хлопает руками по карманам шинели в поисках кисета. Я с восхищением и благодарностью гляжу на него и разрываю конверт, на котором крупным ровным почерком написан адрес нашей полевой почты. Сережка исподлобья смотрит на мои руки и сопит. Это меня нервирует. Хочется обругать его, но, встретившись с его кислым взглядом, я успокаиваюсь.

Письмо от матери. Она пишет, что жива-здорова, что Кольку Булахова — это мой школьный товарищ — убило, что хлеб и продукты выдают по карточкам. Между строк я читаю жалобу на трудную жизнь, хотя мать словом не обмолвилась о тяготах и своем материнском горе. Две строчки вымараны черной краской. Это военная цензура. «Что бы она могла написать такое?» — раздумываю я.

— Матушка? — спрашивает Семушкин.

Я киваю головой. Потом складываю исписанный листок в конверт и бережно прячу его в старый потрепанный блокнот, который храню в вещевом мешке. Мне почему-то грустно, хотя письмо написано в бодром, успокаивающем духе. Вспоминаю Кольку. Мы с ним вместе гоняли голубей и ловили плотичек. Однажды к нам на рыбалку прибежал Жучок — Колькин дружок и, увидев нас, закричал: «Вам обоим повестки пришли!» Мы не поверили, однако он так убежденно расписал нам эту новость, что мы, мигом смотав удочки, побежали по домам.

Он не соврал. Кольку по каким-то причинам взяли на день раньше меня. И больше мы не виделись. А теперь его нет. Может быть, завтра также не будет и Митяйки Быкова, и Подюкова, и Семушкина.

Политрук Ткачев приносит газеты. На шее у него висит автомат, отливая вороненой сталью. Мне очень хочется иметь это оружие, но покамест на всех не хватает.

Ткачев протягивает «Известия» дяде Никите и говорит:

— Интересные ново…

Он не договаривает. Несколько снарядов ударяются о стены нашей развалины. Один из них попадает в простенок между нашими окнами. Меня отбрасывает на груду бумаг. Брызги кирпича царапают лицо и руки. Вихрь пыли бешено крутится вокруг нас. Кто-то кричит «немцы!», кто-то стонет. Я вскакиваю и ищу глазами своих приятелей. Подюков лежит на полу, рядом с ним политрук, а над ними на корточках сидит дядя Никита.

— Сережка! — кричу я.

Он поднимает голову и таращит на меня глаза.

— Цел? — спрашиваю я.

Он пыхтит, ощупывая руки и ноги.

— Угу, вроде бы цел.

Подхожу к Семушкину, но он мотает головой и командует:

— К окнам, робята!

По коридору пробегает Федосов.

— Приготовиться к атаке! — на ходу приказывает он и убегает в левое крыло.

Я через плечо смотрю на Ткачева. Его лицо покрылось пылью, изо рта выползает красная змейка крови. Семушкин оттаскивает его за выступ стены.