— Вот, приятели-други, ваша фатера, — шутит Федосов.

Он подтянут, выбрит, а главное почти всегда весел. В его больших черных глазах пляшут искорки молодого задора. Над принятием какого-нибудь решения он не задумывается, а действует сразу. Бондаренко более медлителен на этот счет. Вероятно, сказывается его гражданская профессия учителя. Федосов же в прошлом студент.

— Как раз каждому по одному окну, — говорит лейтенант.

Мы подходим к окнам и смотрим на вспаханный бомбами двор, который с двух сторон замыкают крылья нашего дома.

— Ну как? — спрашивает он.

— А ничего, воевать можно, ежели эта штука, — дядя Никита показывает на потолок, — не обвалится и не придавит нас, как мышей.

— Этого бояться нечего. Фашистские летчики вряд ли позарятся на нашу развалину.

Федосов уходит, мы садимся на килы бумаг и уныло рассматриваем друг друга.

С каждым днем бои становятся ожесточенней и яростней. Авиация противника наносит удар за ударом, буквально стирая с лица земли все, что еще осталось на улицах.

Дивизия Родимцева вступает в бой с ходу и выдерживает ожесточенные атаки превосходящих сил противника на Мамаевом кургане. Яростные схватки происходят в районе вокзала, который переходит из рук в руки несколько раз. Особенно тяжелые бои разворачиваются на левом фланге армии, в пригородах.

Мы неплохо устроились. Теперь у нас есть патроны, гранаты, запас ракет с ракетницей и ружье ПТР. А главное, есть время отдохнуть, почистить оружие. Бои идут слева и справа, а наш дом, точно остров, остается посредине течения.

Семушкин выскреб свою рыжую щетину и как-то сразу помолодел. Нам с Подюковым скоблить пока нечего. У меня на верхней губе пушок, а у него и того нет.

— Просто смешно: мужчина без признаков растительности. Ты хоть бы помазал чем-нибудь у себя под носом, — советую я Сережке.

Он щурит глаза и ехидничает:

— А я-то голову ломаю: откуда, думаю, у нашего Митяйки такие усища, точь-в-точь как у… Семена Михайловича Буденного.

— Но-но, не очень! — Я делаю широкий жест, будто приглаживаю метровые усы.

К нам подходит Семушкин. Вид у него бравый, немного торжественный.

— Никита Евстигнеевич Семушкин имеет честь быть сегодня именинником!

Он щелкает каблуками и козыряет. Мы поздравляем его, поочередно пожимая широкую и жесткую, как подметка кирзового сапога, ладонь.

— Сколько стукнуло, дядя Никита? — спрашиваю я.

Он немного кобенится, поправляет пилотку и чеканит:

— Сорок первый пошел.

У нас с Сережкой вместе едва-едва получается тридцать пять.

Семушкин достает из вещевого мешка какой-то пакет и фляжку. Я с любопытством наблюдаю за его руками. Вот он развернул газету, и мы увидели довольно объемистый кусок сала.

— Шпиг! — обрадованно кричим мы с Сережкой.

Младший сержант добродушно ухмыляется и разрезает сало на три куска.

— Сегодня я устраиваю пир, а вот это что ни на есть главное в нашем пиршестве. — Он взвешивает на широкой ладони фляжку. — А теперь, робята, то бишь — товарищи бойцы, как говорят, пожалуйте к столу, — приглашает Семушкин.

Не переставая удивляться, мы садимся вокруг перевернутого вверх дном ящика на кипы бумаги. Именинник разливает содержимое фляжки по кружкам и произносит речь.

— Други мои! — Семушкин обводит нас глазами. — Митрий, Серега… Почитай полгода мы воюем вместе… Это срок порядочный, чтобы, значит, узнать друг дружку. — Короткое молчание с понюхиванием из кружки. — И я узнал вас. Вы неплохие ребята. — Никита проглатывает слюну. — Можно сказать, что все мы стали друзьями, хотя я старше вас намного. Так вот, дорогие други мои, выпьем эти кружки, чтобы, значит, и впредь мы оставались такими же, как были. С нами может всякое статься… Только дружбу мы не должны терять.

— Правильно, дядя Никита! — подхватываем мы с Сережкой.

— Я ведь тово… не мастер речи говорить, — смущенно признается он и поднимает тост: — Будьте здоровы!

Семушкин высоко задирает голову и в два глотка выпивает. Мы следуем его примеру и после короткого, но веского «будьте здоровы» осушаем по сто граммов разбавленного спирта.

После «пирушки» я приглашаю Сережку осмотреть второй этаж.

— А что мы там не видели? — говорит он.

— Чудак человек, как же ты хочешь защищать объект, не зная его… — я подыскиваю убедительные доводы, — не зная его устройства, и вообще…