— Здравствуйте, товарищ старшина!

— Новости, новости, — трясет он газетами. — Наши войска закончили окружение сталинградской группировки.

Семушкин часто и мелко моргает, приоткрыв рот.

— Закончили окружение… — лепечет он.

— Вот это зд'oрово! — кричу я.

— Зд'oрово, зд'oрово, други-приятели!

Старшина перенял это обращение к нам от Федосова.

— А еще здоровей… отгадайте, что? — задорно улыбается старшина.

Мы с недоумением смотрим на него.

— Вот! — он достает из кармана какую-то бумажку. — Вот, — добавляет старшина и сует мне в руки небольшой розовый листик.

Я читаю и не верю глазам. Я, Митяйка Быков, завтра должен явиться в штаарм для получения правительственной награды.

— Это неправда, — выдавливаю я из себя.

— Вот чудак! — смеется старшина. — Тут же ясно-сказано: ты, Федосов, Подюков и Бондаренко должны прибыть…

— Нет Подюкова, — обрываю я старшину.

— Знаю, — тихо говорит он. — А ты и Федосов завтра поедете. Ну, бывайте, — говорит старшина и, забыв отдать газеты, уходит.

Я стою посреди комнаты и непонимающе смотрю на захлопнувшуюся за ним дверь.

Вечер мы проводим в беспокойном ожидании утра. Дяде Никите тоже передалось мое волнение. Он уже, наверное, десятый раз спрашивает:

— Медаль или орден, Митрий?

— Не знаю… Наверно, медаль.

Поздно вечером я все же снова сажусь за прерванное письмо к Сережкиной бабушке.

«Дорогая (по настоянию Семушкина прибавляю: и любезная) бабуся нашего дорогого и славного друга и товарища Сережи Подюкова, а также и наша, здравствуйте! Сообщаем Вам, что Ваш внук Сережа Подюков — есть наихрабрейший воин и патриот своей Родины. Мы, его товарищи, бок о бок сражались с ним против фашистов в течение долгих месяцев, вместе делили солдатский сухарь…»

Семушкин настаивает вместо «сухаря» написать «хлеб-соль», но я не знаю, как согласовать эти два существительных разного рода со словом «солдатский», и вынужден оставить «сухарь».

«…Он, Ваш внук, проявил себя героем и за это награжден правительственной наградой. Он много рассказывал нам о Вас, бабуся, и всегда отзывался хорошо…»

Мы смотрим друг на друга. Как сообщить ей о смерти?

— Ты, Митрий, учен, тебе и карты в руки, — говорит Семушкин.

— Начали вместе, давай вместе и кончать, — настаиваю я.

— Оно, конечно, так бы надо… — Он с минуту мнет мочку уха и продолжает:

«Мы никогда не слышали от него обидного слова. Только, дорогая наша бабуся, мы не могли уберечь его, нашего любимого Сережу». — Тут дядя Никита осекается и громко сопит.

Я перевожу дыхание и, собравшись с духом, пишу:

«Ваш внук и наш боевой товарищ и друг Сергей Подюков пал смертью храбрых в боях за нашу Родину…»

Больше писать я не могу. Семушкин говорит, что надо сообщить, где погиб, но я знаю — военная цензура едва ли пропустит такие подробности. В конце письма делаю приписку: «Награду мы вышлем Вам позже».

После письма мы не говорим ни слова. Дядя Никита трет себе нос и громко сопит. Я медленно надписываю адрес, стараясь не делать помарок. Но этот противный карандаш, как назло, ломается, строчки ложатся вкривь и вкось. Потом все как-то расплывается, предметы разбухают и делаются прозрачными. Вместо столешницы я вижу окопы, фрицев, бегущих прямо на меня, и кучи голубых трупов. Глазами отыскиваю серую шинель Сережки и протягиваю руку, чтобы помочь ему вылезти из этой свалки. Но его рука холодна и бесчувственна, глаза смотрят куда-то мимо меня, далеко, далеко… Сережка! Дружок мой!

— Ну, будет, Митрий! — ласково говорит дядя Никита.

Я вздрагиваю, поднимаю голову. Рука Семушкина лежит у меня на плече: большая, шершавая, добрая и очень теплая.

Я и Федосов сидим в старом обшарпанном кузове нашего полкового газика и при каждом нырке хватаемся за борта.

— Тише ты! — кричит лейтенант.

Шофер сбавляет скорость.

Мимо нас пробегает ельник, запорошенный снегом, вышагивают телеграфные столбы с оборванными проводами. Старшина заглядывает в заднее смотровое стекло, улыбается: ну как, мол, с ветерком?

Встречные машины обдают нас снежной пылью и запахом бензинового перегара.

— Эх, лыжи бы сейчас да в лес! — говорит Федосов.

— Вы любите лыжи?

— Я? — он удивленно смотрит на меня. — Я, брат Быков, имею разряд по лыжам. Вот.

— Снегу мало здесь. Вот к нам бы на Урал.

— Да-а, — задумчиво говорит он. — Урал. А я ведь бывал на твоем Урале… На соревнования ездил от института.

— Вы в каком учились?

— Учился, да, видишь, не доучился. А хотел быть архитектором.