Затем Гарин, стараясь разрядить обстановку, с лукавой улыбкой обратился к Алимкину:

— А ты что, Иван, к нам повадился? Небось, твой комэск тебя обыскался?

— Он Жору Дворникова любит. Земляки ведь, — в тон комэску пошутил Женя Дементьев и глянул на Беликову.

Все засмеялись. А Наташа покраснела и заступилась за своего командира:

— Если хороший человек, то почему бы его не любить? Верно ведь, товарищ капитан?

— Молодец, Наташенька, — похвалил ее Гарин за находчивость. — Земляк на фронте — все равно, что брат родной.

— Сейчас уйдем, — сказал Алимкин. — Вот только Рыжов что-нибудь споет для души…

Алексей, не зная куда деть руки, поглаживал обшарпанную гитару.

— Так-с, начпрод, сознавайся, что у тебя имеется в заначке кроме молока? — делая грозный вид, спросил Дворников у своего механика. — Угощай гостя, не то раскулачим!

Все знали, что Данилыч хоть и не курит, и не пьет, но про запас всегда кое-что имеет.

Беднов хлопотливо завозился и под всеобщие возгласы одобрения извлек из кармана комбинезона флягу; прищурив строгий глаз, отмерил в кружку и протянул ее Токаренко:

— За дружбу! — Михаил, не торопясь, выпил и подмигнул Рыжову:

— А ну давай, браток, для бодрости духа!

— Может быть, вы, товарищ младший лейтенант, споете что-нибудь нам свое, истребительское? — неуверенно попросил Алексей.

— Что ж, пожалуй, если не возражаете, — согласился Михаил Токаренко. Он взял гитару и, тряхнув головой, ударил по струнам.

Дверь распахнулась, и на пороге, прищурив глаза, показался Ломовцев. Рядом с ним ступил в освещенный проем двери Изотов.

— Спать пора, молодежь! — напомнил замполит, поправляя накинутую на сутуловатые плечи шинель. — На посиделках после войны насидимся!

— А гость откуда? — спросил батя, приглядываясь к Токаренко.

— Из Грушков, на вынужденную… Гость вскочил, приложил руку к пилотке:

— Младший лейтенант Токаренко Михаил Иванович, старший летчик сто двадцать девятого полка, — представился он.

— Из хозяйства Фигичева? Как же, знаю. Старичков ваших помню хорошо: Коля Гуляев, Иван Шпак, Миша Лусто. Так, что ли?

— Так точно, товарищ майор!

— Ну бывай, Михаил Иванович! — улыбнувшись, пожал ему руку Ломовцев. И, поглядев на часы, напомнил:

— Ну-ка, сынки, на отдых!

Они стояли рядом, лицом к лицу, на пологом холме возле аэродрома. Было тихо и тепло. Огромная черная чаша неба, усыпанная крупными звездами, опрокинулась над их головами.

— Странно, такая звездная ночь, а темень, хоть глаз коли. А у нас в Ленинграде сейчас белые ночи. После войны ты приедешь в Ленинград, и обязательно белой ночью мы выйдем на набережную Невы. Ты знаешь, как это хорошо!

— Не знаю, — серьезно сказал Иван, вглядываясь в лицо Наташи, на котором мягким блеском отсвечивали глаза. Он так хотел коснуться губами этих глаз! Но он не смеет этого сделать… Словно издалека доносится ее голос:

— Мы после войны обязательно встретимся. Обещай, что встретимся! И что приедешь ко мне в Ленинград. Почему ты молчишь?

— Все верно, Наташенька, — суховато кивнул Алимкин, чтобы не сказать больше ничего. Потому что через час будет пятое июля, а через четыре часа ему нужно быть в кабине штурмовика. Будет поднят по тревоге весь полк. Ему, как ведущему группы, это доподлинно известно. Каким-то шестым чувством он угадывал, что это будет началом величайшей битвы, из которой многим не суждено вернуться. И коль его черед, то пусть же самое святое и чистое чувство навсегда останется с ним. Так он решил.

— Может, я обидела тебя чем? Ты прости…

Наташа осторожно прикоснулась щекой к его груди.

— Нет, когда-нибудь я все тебе расскажу. Пойдем, Наташа, пора…

Он взял ее за руку, и она покорно сошла за ним с холма.

— Ваня, обожди, постой. Знаешь, что, давай обменяемся чем-нибудь. Это обязательно надо.

— Да, да, конечно, Наташа.

— Тогда возьми вот это.

Алимкин принял из ее рук фотокарточку.

— Что же дать тебе? — задумался Иван.

— А у меня есть. Помнишь, алый талисман? Считай, что ты его подарил мне.