– Я знаю. Эммет заходил сегодня утром и сказал мне об этом. Он отличный парень и всегда дарит отличные вещи. Помнишь, я жаловалась, что у меня мерзнут ноги, и он принес мне толстые шерстяные носки. Посмотри, что он принес мне на этот раз – Из мешка, висящего в ногах кровати, она вытянула майку. Расправив ее, Энни увидела, что на ней нарисована корова, и улыбнулась. – Не смейся, – сказала ей Лорел. – Хотя Адам высасывает так много молока, как будто его на следующий день не будут кормить, у меня остается еще столько, что они хотят подсоединить меня к электрической доилке.

– Не похоже чтобы ты особенно страдала.

– А я и не страдаю. Я просто боюсь. – Лорел откинулась на кровать и, заложив обе руки за голову, уставилась в потолок. – Энни, сегодня утром, когда я кормила его, я подумала: а вдруг я испорчу ему жизнь? Он такой доверчивый. Он ведь ничего не понимает. Кто остановит меня, если я буду делать что-то неверно? Откуда я об этом узнаю?

Энни подумала обо всех тех ошибках, которые совершила она. Что было бы с ними, поступи она иначе? Были бы они сейчас в Калифорнии у Вэла?

При одной мысли об отчиме у нее начались судороги. Вчера Лорел рассказала ей о его визите. Целых пять минут потребовалось ей для того, чтобы побороть потрясение и напомнить себе о том, что Вэл никаким законным образом не мог им навредить. Но будет ли он пытаться встретиться с Лорел еще? А Лорел… захочет ли она впустить его в свою жизнь, даже сейчас, когда ей не надо было бояться его?

– Я думаю, главное – это любить его, – сказала ей Энни. – Тогда, даже если ты совершишь несколько ошибок, они не будут иметь значения.

– Энни, – Лорел запнулась и начала покусывать верхнюю губу.

– Да.

– Послушай, я знаю, ты всегда старалась делать для меня все, как лучше… и часто это было не просто. Я хочу, чтобы ты знала… что хотя, возможно, я не всегда показываю это, я… ну, все, что я сказала тебе в ту ночь после… после ссоры… это не правда. – Ее глаза заблестели, и, чтобы скрыть это, она едва заметно лениво улыбнулась. – Посмотри на меня. У меня отовсюду течет. На занятиях для беременных забыли предупредить, что я могу превратиться в живой фонтан.

Энни почувствовала, что на глаза у нее навернулись слезы. Смогут ли они преодолеть ту пропасть ревности, которая разделяла их теперь? Будут ли они однажды, через много лет, когда обе станут замужними и у каждой будет семья, удивляться тому, как могли они позволить мужчине встать между ними.

Энни не знала, что будет потом. Сейчас же она знала, что любит свою сестру.

– Не беспокойся, – сказала она Лорел. – Я принесла салфетки.

– Ах, карапуз, ты меня пока не знаешь, но подожди, – ворковала Долли, держа ребенка на руках. – Я наверняка буду баловать тебя так, что ты сможешь подумать, что родился в раю.

Ребенок смотрел на нее, чуть скосив глаза, как будто старался лучше разглядеть. У него столько волос! А посмотри на этот строгий взгляд… когда он вырастет, он наверняка сумеет защитить себя.

Под неустанным оком медсестры, стоящей у двери в детскую, Долли осторожно потрогала пальцем плотно сжатый красный кулачок ребенка и почувствовала, как крепко он ухватился за ее палец. Сердце у нее екнуло, а диафрагма, казалось, поднялась вверх так высоко, что ей стало тяжело дышать.

Затем вдруг, без всякого предупреждения, лицо Адама сморщилось и он завыл. Долли начала качать его, но от этого он заплакал еще сильнее.

Она испуганно взглянула в сторону добродушной медсестры, которая стояла, скрестив руки на плоской груди, и, казалось, совершенно не волновалась:

– Вы не думаете, что он хочет есть?

– Наверное, газы, – сказала медсестра. – Его кормили совсем недавно, в два часа. Положите его на плечо и погладьте один-два раза. Он должен срыгнуть.

Аккуратно положив ребенка на плечо, Долли вдруг почувствовала себя неуклюжей, ей показалось, что она держит его не так, как надо, что она не умеет обращаться с грудными детьми. Когда Энни была грудным ребенком, у нее была нянька, толстая немка по имени миссис Гильдебранд, которая стояла на страже у кроватки Энни, как эсэсовец, и не позволяла никому подходить к ней ближе, чем на два метра.

Адам начал плакать по-настоящему, он толкался ногами и махал кулачками. Долли сама готова была расплакаться. Собаки обычно чувствуют, когда человек боится их… а чувствуют ли это грудные дети? Может, этот кроха играет на ее неопытности? А если так, то он умнее, чем она с ее сорока годами жизненного опыта. Если бы он мог говорить, возможно, он бы и сказал ей, что она зря теряет время здесь с ним, когда она могла бы прогуливаться по Парижу вместе с Анри.

Успокаивая его, Долли старалась побороть желание отдать своего внучатого племянника обратно медсестре и, стремглав выбежав отсюда, позвонить Анри и сказать, что она едет к нему.