Когда убили Гавестона, не кто иной, как Диспенсер был рядом с королем, утешая и ободряя его. Что еще их сближало – Хью Диспенсер тоже ненавидел Ланкастера. Правда, с оговорками.

– Простите мне мой гнев, милорд, – говорил он, – ведь я позволяю себе рассуждать о вашем двоюродном брате, но с каким удовольствием, еще раз простите, я вступил бы с ним в поединок и всадил меч в его тело. За высокомерие и дерзость…

– Ах, мой Хью, – отвечал король, – вы настоящий друг, я чувствую это. Мне так нехватает друзей. Особенно после смерти моего Перро. Если бы он был жив…

И затем следовали воспоминания об их совместных проделках и забавах – с кем еще мог Эдуард поделиться сейчас ими? – и оба заливались смехом, и король чувствовал себя почти на седьмом небе: Диспенсер, как никто, понимал его.

А вскоре произошло сражение при Баннокберне, в котором Диспенсер принял участие и после которого бежал вместе с королем, в результате чего Ланкастер присвоил себе право решать, кому быть, а кому не быть рядом с Эдуардом, и Диспенсер был удален от двора…

Но у Хью Диспенсера был сын, носящий имя отца. Молодой Хью был красив, строен и приятен в обращении. По всем этим признакам и качествам он ближе всего стоял к покойному Гавестону, даже в чем-то напоминал его. И по склонностям, видимо, тоже, о чем король догадывался и что с тайной радостью отмечал.

Так вот, как ни странно, именно этого юношу Ланкастер приставил служить королю – возможно, оттого, что молодой Хью находился на стороне баронов, а не отца, а быть может, и по какой-то иной причине, с более дальним прицелом.

Король получал огромное удовольствие, разговаривая с ним и глядя на него. Хью был весел, забавен, остроумен, хорош собой и так по-детски радовался незначительным подаркам, когда получал их от Эдуарда.

Изабелла взирала на их дружбу с растущим раздражением. «Повторяется история с Гавестоном? – вопрошала она себя. – Что за чудовище досталось мне в мужья?! Как все это вытерпеть?..»

Временами ей стоило огромных усилий сдержать злобу. О, как она ненавидела его! Однако понимала, что связана с ним одной судьбой… До поры, до времени… Если у нее опять родится сын – это будет означать, что сделано уже два шага к столь желанному освобождению, к тому, чтобы избавиться от этого полумужчины и полукороля и либо остаться одной – с сыновьями, конечно, – либо обрести другого мужа, настоящего мужчину, настоящего любовника, настоящего… Нет, править страной будет ее сын… И она вместе с ним…

Ей казалось – она была даже уверена, – что ясно читает мысли окружающих короля людей. Понимает то, чего не может сообразить ее глупец-супруг.

Старший Диспенсер, конечно, намеренно послал своего сына под крылышко баронов, велев притвориться их пламенным сторонником. Старый пройдоха! Решил служить двум хозяевам, быть в двух лагерях. Небось напутствовал своего сынка такими, примерно, словами: «Ты, мой сын, отправляйся к баронам и служи им, пока я буду в услужении у короля. Таким образом, куда бы ни повернула судьба, куда бы ни подул ветер, наш корабль останется на плаву – поместья и земли будут сохранены, а тот, кто выиграет, сделает все, чтобы выручить проигравшего…» А сын наверняка кивал своей красивой головой и во всем соглашался с хитроумным родителем.

Что же касается Ланкастера, он, скорее всего, задумал убить двух зайцев: заиметь соглядатая при короле – это раз, и второе – если она правильно разгадала его дьявольское намерение, – подбросить в постель королю еще одного фаворита… Разумеется, не для того, чтобы услужить Эдуарду, но чтобы таким образом окончательно отвратить от него народ и потом самому воспользоваться создавшимся положением…

Такие мысли посещали Изабеллу в дни беременности, в долгие томительные и одинокие ночные часы.

Ланкастер тоже не блещет умом, приходила она к заключению. Слишком явно плетет свои сети. Во всяком случае, я разгадала его намерения и не стану им потворствовать. Чрезмерное усиление Ланкастера вовсе не в моих интересах.

«Буду ждать, ждать, – в сотый раз повторяла сама себе Изабелла. – Буду вести осторожную игру. И я выиграю ее… Мне не грозит разгром при Баннокберне!..»

В начале августа она отправилась в Элтем, чтобы там дождаться рождения ребенка, и, к ее огромной радости, это произошло пятнадцатого того же месяца. Новорожденный был мальчиком.

Его крестили и дали имя Джон.

В истории он известен как Джон Элтемский.

Еще целый год Англию не отпускал голод. Снова дожди лили все лето, снова поля превращались в болота и гибли посевы. В народе говорили, что, выходит на поверку, прокляты вовсе не французы, а они – англичане. И еще говорили, что такого не было, да и не могло быть при Эдуарде Великом. Он ни за что не позволил бы народу так мучиться и голодать. Что-нибудь, а уж непременно сделал. И уж, конечно, не дал бы разгромить себя шотландцам. Да, это был великий король, что ни говори… А кто у них теперь?