Королева сказала с легким раздражением:

– Эта история с подкинутым сыном короля начинает надоедать! Чуть не каждый высокий мужчина со светлыми волосами норовит объявить себя королем. Вы не думаете, что нужно положить этому конец, милорд?

Эдуард согласился с ней. Он уже разговаривал по этому поводу с молодым Хью Диспенсером. Тот видел одного из «королей». Деревенского дубильщика.

Хью позволил себе вступить в беседу.

– Этот человек довольно красив, – заметил он. – Высокий, светловолосый. Немного похож на покойного короля. И на вас, милорд. Но в то же время огромное различие! У бедняги никакой привлекательности, изящества. Так, неотесанная деревенщина.

– А каким вы хотели его видеть? – язвительно произнесла Изабелла. – Думаю, даже вы, милорд, не отличались бы особым шармом и грацией, если бы выросли в деревенской лачуге, а не в наследственном поместье Диспенсеров.

Хью вкрадчиво хихикнул, но в глазах его была злость. Они уже начинали друг друга ненавидеть. Придет время, сказал он себе, и мне не надо будет притворяться, располагая тебя в свою пользу. Тогда я отыграюсь…

– Думаю, с этим мужланом надо расправиться без сожалений, – сказала королева.

Эдуард взглянул на Хью.

«Боже мой! – с мольбой подумала Изабелла. – Опять начинается. Где взять силы перенести все это? Еще один «дорогой Перро»… «Дорогой Хью»… Без которого ни шага…»

Диспенсер еще не был уверен в своем праве выступать как советник короля, поэтому поспешно произнес:

– Вы совершенно правы, миледи.

– Бедняга, – сказал Эдуард. – Уверен, он не хочет принести никому вреда.

– Но приносит! – сказала Изабелла. – Делает вас еще менее популярным среди народа.

– Народ утомителен и непредсказуем, – уныло сказал король. – Разве мы осуждаем погоду за ее переменчивость? И разве…

– Народ осуждает вас не за плохую погоду, – нетерпеливо перебила королева, – а за то, что в стране почти ничего не делается для того, чтобы залечить нанесенный ей урон. Люди уже не знают, кто ими правит…

Нет, она не собирается вступать с ним в спор. Это бесполезно, да она и так уже немало сказала. Если королю угодно терпимо относиться к подобным людям – сумасшедшим или прохвостам – его дело. Чем хуже, тем лучше… Быстрее наступит развязка.

Она ушла. Пускай новые дружки останутся одни. Сейчас они усядутся голова к голове, и Хью будет умучен до полусмерти россказнями о талантах и достоинствах «дорогого Перро…». А потом они…

Конечно, в стране нашлись бдительные люди, и бедняге Джону из Подерхема не пришлось долго гулять на свободе. Его арестовали, посадили в тюрьму и предложили представить доказательства того, что он сын короля. Каковых у него не нашлось, за исключением «видения», которое справедливые судьи не посчитали убедительным, хотя он настаивал и клялся, что видел то, о чем говорил. Разве этого не достаточно?

Достаточным это не показалось, и несчастный был приговорен к смертной казни, которой подвергали предателей. Его повесили и четвертовали.

Однако беспокойные явления продолжались.

Вскоре после Джона Драйдаса объявился в одной таверне некий Роберт Мессаджер, который, выпив несколько больше, чем ему требовалось, начал во всеуслышание заявлять: мол, чего удивляться, что в стране все идет наперекосяк, если король занимается непотребством… Вы поглядите, как он живет… и с кем…

В таверне все затихло, когда он пустился в весьма откровенные подробности отношений короля с Гавестоном – ну, прямо, будто видел все собственными глазами. Не перебивали рассказчика, и когда тот стал высказывать опасение, что сейчас начнется та же песенка с новым молодым красавчиком, и выразил соболезнование королеве – благослови ее Господь! – пожелав ей выдержать все, что обрушилось на ее прекрасную голову…

Многие из посетителей соглашались с рассказчиком, и чем больше Роберт Мессаджер пил, тем откровенней описывал похождения короля и его дружков – разных там актеров и танцоров.

Но кое-кто из сидевших в таверне брякнул кое-кому о том, что там происходило, и на другой день, когда Мессаджер вновь появился за столиком, к нему подсел незнакомый человек, угостил вином и завел речь о короле и его привычках.

Рассказчик и в этот вечер не ударил лицом в грязь и присовокупил к своим красочным описаниям похождений короля то, что позднее было названо «непристойными и не относящимися к делу выражениями».

Как раз, когда он употребил последнее из этих «выражений», его внимательный слушатель сделал кому-то знак рукой, и появившаяся стража арестовала Мессаджера. Он оказался в крошечной камере Тауэра, где быстро протрезвел и в отчаянии ожидал самого худшего.