– Моя дорогая, ты была бесподобна! – воскликнула Женевьева, порывисто целуя Элеонору в щеку. – Я безумно счастлива, что у меня есть такая талантливая племянница.

Элеонора нервно дергала ленты своего парчового халата и постаралась улыбнуться в ответ на благодарность:

– Я должна была бы еще потренироваться.

– Нет, нет, нет! – ответила тетя. – Как можно улучшить совершенство?

– Сначала я была поглощена своими мыслями, – заметила Элеонора, крепко держа вазу с лепестками розы. Она стояла возле клавикордов, когда Элеонора села играть; лепестки розы были такие свежие, что капли дождя сверкали на их бархатной поверхности.

– Моя дорогая, ты – мастер! – Женевьева прижала смятые ноты к груди и подняла глаза к небу. – Ты, несомненно, предназначалась Музе.

Элеонора хихикнула и сказала срывающимся голосом:

– Я предназначалась, чтобы исчезнуть. Никогда прежде я не играла перед таким большим количеством народа. – Она погрузила пальцы в розовые лепестки и позволила им облепить ей руку. – И я никогда не чувствовала себя такой одинокой среди стольких людей, пока не увидела вазу с лепестками.

Она сразу же поняла, откуда они, и эта мысль успокоила ее. Она не хотела этого делать. Этого не должно было быть, но такой знак внимания от сына дьявола дал ей почувствовать себя не такой одинокой и более близкой к Ахиллу, чем к кому-либо другому. Именно для него одного она и играла.

Уголки губ Женевьевы приподнялись в загадочной улыбке.

– Дамасские розы всегда были для меня самыми любимыми. – Она задумалась. – Их сладкий запах наполняет комнату, правда? И эта ваза с лепестками – такое задумчивое прикосновение. Интересно, кто их прислал?

Элеонора поставила вазу на туалетный столик.

– Возможно, слуга…

Женевьева рассмеялась.

– У меня образцовые слуги, но ни один из них не выйдет под дождь собирать лепестки роз ради прихоти! Нет, им кто-то приказал их собрать. Я бы подозревала Флери, но он днем уехал, и он не из тех, кто оставляет о себе память. – Женевьева хихикнула, и ее щеки зарозовели. – Ну, по крайней мере, ту память, которая не проявляется через девять месяцев.

– Тетушка. Я практически не говорила с мужчинами. – Элеонора плотнее запахнула халат.

Женевьева села на стул рядом с Элеонорой и потрепала ее по руке.

– Ах, я говорю не о тебе, моя дорогая. В прошлом году пришлось кое-что делать с дочерью управляющего. – Тетя вздохнула, явно намекая на увольнение. – Ты, надеюсь, никому не кажешься податливой.

Элеонора сделала вдох, чтобы ответить, но тетя опередила ее:

– Знаю, знаю. Ты здесь не для того, чтобы искать себе мужа. Хорошо, я почти начинаю принимать это. Но ты вдова, моя дорогая, и благоразумный любовник совершенно допустим. Фактически это предполагается. И думаю, ты не хочешь выглядеть слишком целомудренной – это только будет тебя делать предметом всякого рода отвратительных пари.

«Да, Элеонора, – молча поддела она себя, – ты не хочешь быть слишком целомудренной». Но вслух сказала, стараясь, чтобы истина не отразилась у нее на лице:

– Тетушка, вы так добры ко мне. Но боюсь, что я не воспитана на французский манер. Я не могу… легко… отдаваться.

Женевьева печально покачала головой:

– Несомненно, ты права. У тебя такое страстное сердце. Для большинства из нас мужчина – всего лишь игра и развлечение, безвредный способ провести время. Но для тебя…

Она любовно пожала племяннице руку.

– Будь осторожна, Элеонора. Ты так похожа на свою мать. Не повторяй ее глупости.

– Глупости? – переспросила в замешательстве Элеонора. – Матери?

– Она тоже не смогла отдать свое тело тому, к кому не лежало сердце, но она сделала ошибку, думая о собственной безопасности, потому что ее сердце было тщательно спрятано, и, таким образом, она думала, не способно завести куда-нибудь. – Выражение безграничной печали, словно вуаль, легло на лицо Женевьевы.

– Тетушка, о чем вы говорите? Мамино сердце с ее семьей. И так было всегда. Она думает только о семье. – Элеонора закрыла глаза, образ сердитого лица матери возник перед нею. – Как хорошо я это знаю.

Женевьева встала.

– Ты должна извинить старую женщину за ее болтовню. Я уверена, ты права. Я много лет не видела твоей матери. И полагаю, она не думает ни о чем, кроме семьи. – Она поцеловала Элеонору и пожелала ей спокойной ночи. – Только помни, Элеонора, что прятать что-нибудь – не значит обеспечить безопасность.

Элеонора посмотрела на дождь.

– Прятать? Что здесь прятать, тетушка? Только обычные мелкие сожаления, легкие проступки и ничего больше…

– Как скажешь, моя дорогая, – заметила Женевьева, положив руку на дверной запор. – Но мой опыт показывает, что то, что мы прячем от самих себя, и является самым опасным. Будь осторожна, Элеонора.

Дождь продолжал стучать в окна, налетая ручьями на стекла, словно океанские волны на утес. Поле ухода Женевьевы Элеонора не переставая ходила из гостиной в спальню и обратно.

Она испытывала тревогу и нервничала. Думать становилось все труднее. Огонь в камине поглотил холод комнаты, но воздух все еще оставался неприятно влажным. Парча ее неглиже тяжело повисла на плечах, и даже мягкий шорох ткани при ходьбе давил на уши.

Она села на раскладной стул в свист парчи и батиста. Теплый воздух был удушливым, и Элеонора почувствовала себя почти похороненной заживо под всеми этими ярдами ткани.