— Диккенс, не бойся меня! Я подруга Делл! Мы с ней вместе были на пикнике!

Но он уже спешил к коровьей тропе, то и дело оглядываясь через плечо с таким выражением, как будто привидение увидел. Он шел совсем как те спортсмены по телеку, олимпийские чемпионы по спортивной ходьбе, над которыми мы вечно смеялись с отцом: одна нога перед другой, локти в стороны, взгляд устремлен прямо вперед. Быстро бежать ему мешали шлепки-вьетнамки, которые норовили свалиться у него с ног.

— Диккенс!

В своих вьетнамках и зеленых купальных трусах, бледный, как соленая селедка, он был совсем не страшный.

— Мы с Делл лучшие подруги!

Когда я добежала до пастбища, его уже нигде не было видно. Перед этим я все время видела, как он бежит впереди меня по петляющей тропе, но тут он вдруг куда-то исчез. Остановившись там, где кончалась тропа, я оглядела луг, автобус, траву за ним.

«Скотти тебя подставил», — подумала я.

Тут я услышала его дыхание, тяжелое и шумное, как будто у него весь нос был забит козявками. Он был рядом, прятался в джонсоновой траве. Между колосьев торчали очки. А еще я видела его глаза, большие и тревожные, они смотрели прямо на меня.

— Выходи, — сказала я, раздвигая траву. — Я тебя вижу.

Диккенс задрожал. Его колени были почти прижаты к подбородку, и он в смущении смотрел вниз, на свои вьетнамки. Он облизнулся, но ничего не сказал.

— Я знаю, кто ты.

Его голова слегка приподнялась.

— Когда я слишком быстро бегаю, — сказал он торопливо, задыхаясь, — то падаю в обморок, как девчонка.

Лицо и голос у него были как у маленького мальчика, а тело как у старика.

— А я девочка, — сказала я ему, — но я в обморок не падаю.

— А-а, — сказал он. — Наверное, ты не такая, как другие.

— Наверное, — сказала я. — Меня зовут Джелиза-Роза. Мой папа написал про меня песню, потому что я не такая, как все.

Стебли сорго сомкнулись вокруг нас, когда я опустилась перед Диккенсом на корточки и уперлась подбородком в колени. Это была Африка, а я приехала на сафари. А Диккенс мой проводник, африканец-альбинос. В зарослях травы вокруг нас спрятались тигры и львы.

Прикрыв один глаз, он коснулся очков у себя на макушке.

— А откуда ты знаешь, как меня зовут?

— А оттуда, что мне Делл сказала. Она моя лучшая подруга.

— Она моя сестра, — сказал он. — А ты вандалка. Рокочущий ребенок. Она мне про тебя говорила.

— Расскажи. А я думала, что она призрак, а ты — Болотный Человек. Я думала, что ты — это он, пока тебя не разглядела.

— Нет, я не тот человек. Я такого даже не знаю.

— Он живет под землей. В Ютландии.

— А-а. А там, в доме, твоя мама?

— Папа, — ответила я. — Он уснул, по-моему. Он только и делает, что спит.

— А-а. Но он все равно симпатичный.

— Знаю. Это мы с Классик его накрасили.

Голова Диккенса покачнулась. Полузакрыв глаза, он глубоко вздохнул.

Потом он посмотрел на меня и, чертя что-то пальцем в пыли, сказал:

— Там, в Рокочущем, жила одна старая дама. Я тогда еще маленький был. Дверь была открыта. А вдруг это она… хотя я знал, что не она, но все же. Я всегда попадаю в беду, когда ошибаюсь.

Ногти у него на ногах были желтые. А шрам на лысой голове розовый, как свежая мозоль.

— Что у тебя с головой?

— Ничего, просто когда я был маленький, мне ее разрезали. Хотя вообще-то не такой уж я был и маленький. Но все равно, когда я бьи меньше, чем сейчас, у меня была эпилепсия, и мне разрезали голову. Я даже лужайку перед домом подстричь не мог. Поэтому мне разрезали мозги. А теперь у меня двое мозгов, поэтому я больше не эпилептик, ну, иногда только.

— А как это?

— Вот так…

Он закатил глаза. Его тело задергалось. Руки поднялись и задрожали. Потом он остановился и потер шрам.

— Видишь, с тех пор как мне сделали это, на меня уже не так часто накатывает.

Я не знала, что еще сказать, и потому спросила:

— А у тебя есть бассейн?

— Нет. Я плавать не умею. Тону сразу. Ни в бассейне плавать, ни машину водить — ничего не умею. И в боулинг тоже не играю.

— И я не плаваю. Только в ванне. И машину не вожу, и в боулинг не играю.

— И я тоже нет. У меня судороги начинаются, и тогда я тону в бассейне как топор. Или у меня начинаются судороги, и шар для боулинга тут же падает мне на ногу. Машину я раньше водил, только плохо, и Делл говорит, что если я теперь сяду за руль, то сразу попаду в тюрьму или что-нибудь похуже приключится. Поэтому я ни за что не сяду больше за руль, даже для спасения своей жизни, даже если я буду истекать кровью или у меня будет отрублена рука.