— Если ты сядешь за руль, у тебя начнется вот это…

Я закатила глаза и немного подергалась.

— Ага. Точно.

И мы улыбнулись друг другу. Потом наступила тишина, и мы, не зная, о чем еще говорить, ерзали на месте и рисовали фигурки в пыли.

Вокруг нас и над нами качалась, что-то шепча, джонсонова трава.

— Слушай, я вот что хотел сказать, — заговорил наконец Диккенс. — У меня есть подводная лодка. Она такая большая, что я в нее вхожу. И тогда мне не надо плавать.

— А мне можно с ней поиграть? Сначала он согласился, но потом добавил:

— Не знаю, может быть, завтра. Не знаю.

— Но мне очень, хочется на нее взглянуть, я вообще люблю подводные лодки. И, может, мы поиграем в ней вместе.

— Может быть. Только тогда держи меня за руку, ладно? И мы пойдем к ней.

— Ладно.

— Так мы не потеряем друг друга.

— Ладно.

Он протянул мне узкую ладонь. Я взяла ее. Она оказалась теплее, чем моя. И он повел меня за собой, прокладывая путь через заросли джонсоновой травы, топча стебли, с которых, точно крохотные противопехотные мины, срывались кузнечики. Пока мы шли вдоль луга — над травой все время маячил остов школьного автобуса, — я сказала:

— Вечерами в этом автобусе меня навещают светлячки.

Диккенс стиснул мою руку.

— Это плохое место, — сказал он со страхом. — Там все не так.

Но я не стала спрашивать почему.

«Просто ты трусишка, — подумала я. — Потому ты так и разговариваешь. И все время боишься».

Кузнечик прыгнул мне на ногу; я не стала его сгонять, пока мы не вышли из зарослей, а потом прихлопнула.

Диккенс как раз сказал:

— А у меня есть миллион пенни. Мы шли по шпалам бок о бок. Я все время оборачивалась посмотреть, не видно ли поезда.

— Смотри.

Он отпустил мою руку и зашагал быстрее, так что я отстала. Его вьетнамки хлопали так: кломп-кломп-кломп. Его задница тряслась в трусах. Это было забавно. Ноги у него были худые и волосатые. Он вдруг напомнил мне фламинго, белого фламинго.

— Ты птица!

— Не совсем, — сказал он, наклоняясь над рельсом. — У птиц нету пенни, а у меня их много.

Их и в самом деле оказалось много. Сотни расплющенных кусочков меди, вдавленных в металл, лежащих внахлестку друг на друге, покрывали рельс на несколько ярдов.

— Ты богатый.

— Я буду богатым. Когда-нибудь возьму их все и сделаю из них один большой пенни. Самый большой в мире. Знаешь, сколько он будет стоить?

— Миллион долларов.

— Самое малое. И тогда я куплю корабль. Или настоящую подлодку…

— Настоящую подлодку?

Он снова потянулся за моей рукой.

— То есть лучше той, которая у меня есть.

Но пока никакой подлодки у него не было. А был шалаш, сплетенный из мескитовых веток и травы и спрятанный внутри насыпи под путями. Диккенс натащил туда полным-полно всякой всячины: покореженный велосипед, расплющенные консервные банки, три порванные покрышки. Там даже присесть было негде, не говоря уже о том, чтобы поиграть. Даже перископа и того не было.

— Ее зовут «Лиза», — сказал он мне, надевая плавательные очки. — Все подводные суда называются девчачьими именами. И надводные тоже. Ну, некоторые.

Я спросила про велосипед: почему у него такая покореженная рама и спицы все изломаны?

— Нападение акулы.

А покрышки? И консервные банки?

— Акула-монстр.

И он объяснил мне, в чем дело.

Мусор — это наживка. А сам он — знаменитый охотник на акул, исследующий южную часть Тихого океана в своей подводной лодке. Чаще всего в качестве наживки ему приходилось использовать пенни, но иногда удавалось найти что-нибудь покрупнее. Тогда он прятался в шалаше и ждал. Скоро на рельсах появлялась огромная акула: она приближалась, щелкая челюстями и пожирая все на своем пути — велосипеды, пивные банки, старые покрышки, беззащитные пенни. Все исчезало в ее пасти.

— Есть только один способ убить такую акулу — взорвать ее, — сказал он. — Камни и стрелы против нее не помогают, уж поверь. Мне еще повезло, что я жив остался.

Голос у него вдруг стал низким, совсем не девчачьим. Он приподнял бровь. И вдруг показался мне храбрее и старше — настоящий капитан. Но стоило коровьему колокольчику звякнуть вдалеке, как он тут же превратился в обычного Диккенса.

— Ух-ху, — сказал он. — Ну ладно, мне домой пора. Тебе тоже. Тебе нельзя оставаться здесь без меня. Это моя подлодка.

Он схватил меня за руку, и мы вынырнули из шалаша.

Коровий колокольчик все звенел и звенел.

Откуда-то доносился голос Делл:

— Диккенс! Домой! Диккенс! Домой! Диккенс!..

— Завтра поиграем, — сказал он, отпуская мою руку. — Не входи в мою подлодку без меня!

И заспешил домой — нога за ногу, локти в стороны, голова прямо, кломп, кломп.

— Пока, друг! — крикнула я, маша ему вслед. — Не утони!

Но он не обернулся и не помахал мне в ответ. Он уходил молча. — Приходи завтра ко мне в гости!