– Но как я могу позволить ему уехать, когда вижу, что сталось с его матерью? Скажите мне, чем заслужила она такое мучение? Я спрашиваю себя: может, это наказание, посланное ей Богом? Просто сумасшествие? Или…

– Не могу сказать, чем заслужила, – ответил Эдуар. – Но могу сказать, кем послано.

Он резко замолчал.

– Одним из нас, – сказал Эдуар.

Люк не понял, что значат эти слова, но по коже у него побежали мурашки.

– Одним из расы? Нет! Нет, это невозможно. Как мог человек столь одаренный стать таким негодяем?

– Но это случилось, Поль.

– Нет, нет. Это моя вина, повторяю! Мы оба подтолкнули ее, вы и я. Она всегда была очень чувствительной. Может быть, это вовсе не приступ. Она слишком чувствительна. И вы, как ее близнец, знаете это лучше любого другого. Я всегда делал все, что вы просили, что и вы, и она называли моим предназначением, – и посмотрите, к чему это привело! Все эти видения вкупе с магией и довели ее до сумасшествия.

Эдуар, пытаясь успокоить:

– Те, кто одарен больше других, подвержены и большему риску. Я должен был это почувствовать. Должен был понять, что собственный страх захлестнет ее. Я должен был запретить вам обоим действовать в мое отсутствие. Или по крайней мере должен был координировать день и час, когда расстояние нас разделяло. Все мы совершили ошибки – и вы, и Беа, и больше всех – я сам. Но Беа опирается лишь на свой дар. И иногда так случается, что наиболее одаренные впадают в безумие. Теперь я знаю, как мы могли предотвратить это. Чтобы подобного не случилось с мальчиком, его нужно должным образом обучить. Это его предназначение, Поль, так же как предназначением Беа было выносить его ради блага расы. Произойдет трагедия, если сейчас мы не…

Громкий звон металла, ударившегося о камень. Должно быть, отец швырнул в стену кубок с вином. Люк вздрогнул, а отец по ту сторону стены закричал:

– К черту предназначение! Не может быть большей трагедии, чем эта!

Молчание. Потом – снова голос Поля, неожиданно тихий и полный печали:

– Она – драгоценный камень, Эдуар. Она – сокровище. Любовь всей моей жизни. Как вы можете говорить мне о предназначении, когда она сидит здесь, рядом, запертая в четырех стенах? Когда ее приходится запирать, чтобы она не причинила какого-нибудь вреда себе или сыну? Когда она страдает бог знает какой ужасной формой умственной болезни? Что мне раса, когда моя Беатрис потеряна для меня?

– Отдайте мне мальчика, – твердо сказал Эдуар. – Даже если мою сестру уже нельзя спасти, мы все еще можем помочь ребенку.

Поль, грубо:

– Нет! Не просите больше, Эдуар! Я уже потерял жену. Люк – это все, что у меня осталось.

– Но сокрытие правды ничего не изменит, брат. Судьба настигнет мальчика, готов ли он к этому или нет. – Эдуар помолчал, а потом снова попытался спокойным голосом урезонить отца: – Отдайте мне мальчика.

– Нет.

– Отдайте мне мальчика. Отдайте мне мальчика… У Люка начался бред. Наверное, он кричал, потому что над ним возникло встревоженное лицо отца, потом лицо Эдуара, потом – бабушки. Он метался в бреду в постели, которую обычно делил с Нана.

И мучило его не столько невыносимое воспоминание о страдании, свидетелем которого он был сегодня, а ужас того, что он обречен стать таким, как его мать.

Это, а еще воспоминание о другом ребенке, которого он увидел, когда стоял на помосте, глядя на живые факелы: о темноволосой крестьянской девочке с толстой косой и грязными босыми ногами. Как она потеряла равновесие, стоя на краю телеги, вскрикнула… и упала, а упав, лежала неподвижно, как мертвая. Возникла небольшая суматоха. Ее родственники засуетились, подняли ее, положили опять на телегу, а потом покинули площадь с пылающими кострами, хотя толпа была такая, что быстро сделать это им не удалось.

Почему Люк вообще заметил случившееся, так и осталось тайной, ведь маленькая телега эта была лишь одной из многих в многотысячной толпе крестьян и торговцев, а он и его отец, сеньор, были отделены от простолюдинов земляной насыпью и кострами.

И тем не менее в волнообразных приступах боли, которые наваливались на него снова и снова, Люк снова и снова вспоминал этот момент, причем вспоминал так, словно он стоял рядом с ней и видел все, что случилось, с близкого расстояния: распахнутые, испуганные черные глаза, приоткрытые губы, загорелые руки, которыми она махала, пытаясь сохранить равновесие…

Потом – крик, движение назад, падение. А потом, когда толпа расступилась, – ее недвижное тело…

Люк метался в бреду, преследуемый образом крестьянской девочки. Он умирал от отчаяния, что не может спасти ее, найти ее, узнать, жива ли она. И он понял, что в отличие от всех любопытствующих, но равнодушных зевак, составлявших эту толпу, она, как и он сам, почувствовала страдание тех, кто горел в пламени костров. Она, как и он сам, до конца поняла весь ужас того, что происходило.

И он подумал: «Из всех людей она больше всех похожа на меня. И если она умерла, то и я умру тоже…»

Он спрашивал всех, склонявшихся над его постелью – отца, Эдуара, бабушку, – видел ли кто из них маленькую девочку, которая вскрикнула и упала с телеги. Но никто из них ее не видел, и каждый из них покровительственно улыбался при виде его горя и пытался развлечь его. Он был слишком мал, чтобы упрекнуть их в снисходительности, и все же она вызывала в нем ярость. Потому что он думал о том, что если бы ему удалось узнать имя этой девочки, он мог бы найти ее и убедиться в том, что она оправилась от падения и что с нею все хорошо.