– Брат Мишель – или, может, лучше сказать, святой отец? – приветствовал его Тома и улыбнулся, но что-то угрожающее мелькнуло в его улыбке.

– Что привело вас сюда в такую рань, святой отец? – спросил Мишель, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя сам вид отца Тома вызывал у него тревогу.

Может, он уже сам допросил аббатису, обнаружил, что она – еретичка и что доказательств ее вины достаточно, что, свою очередь, свидетельствовало о том, что Мишель намеренно затягивал процесс, пытаясь защитить ее?

Улыбка исчезла. С загадочным выражением на лице Тома внимательно посмотрел на Мишеля:

– Мне было любопытно взглянуть на аббатису. Конечно, она не будет говорить со мной, но ты, похоже, решил обходиться без применения пыток. – Тон его был мягким и ровным, но Мишелю все же почудилась в нем слабая угроза.

Не успел Тома задать висевший в воздухе вопрос, как Мишель твердо заявил:

– Нужды в пытках не было, святой отец. Как я уже говорил вам вчера вечером, она говорила вполне добровольно. Скоро я получу все свидетельства, какие необходимы.

– Полагаю, что так и будет, – отвечал молодой священник тем же неприятно тихим голосом. – Ибо мы считаем, что ты теперь заменяешь отца Шарля и стоишь на его позициях. Ведь ты присутствовал на аудиенции у епископа Риго. Несомненно, ты понимаешь, что мы собираемся… помешать любым неверным шагам в деле допроса аббатисы. Мы не потерпим никаких отсрочек, никаких ложных идей о милосердии…

Ничуть не изменившись в лице, Мишель медленно кивнул.

– Порицание – это наиболее разумное наказание за неверно вынесенное судебное решение.

Не успел он произнести последнее слово, как Тома быстро перебил его:

– Мы не говорим о таких мягких мерах воздействия, как порицание или лишение духовного сана, брат. Ни даже о таком более тяжком наказании, как отлучение от Церкви. Возможно, епископ Риго не пояснил со всей определенностью: Церковь считает, что все сочувствующие матери Марии-Франсуазе оказываются, как и она, в союзе с дьяволом, а потому должны нести то же наказание, что и она.

И снова Мишель никак не отреагировал на это, но перед его мысленным взором просвистел по воздуху деревянный молот и со звоном ударил по столбу, вбивая его в жирную каркассонскую землю.

– Я понимаю.

– Отлично, – сказал Тома. – И я надеюсь, что ты отнесешься к этому серьезно… Настолько серьезно, насколько серьезно относишься к собственной жизни.

Он широко, но неискренне улыбнулся на прощание и направился по коридору в сторону общей камеры. Мишель проводил его взглядом.

Он вошел в камеру. Аббатиса сидела на деревянной скамье. Лицо ее, все еще опухшее, выглядело менее раздутым, синяки потемнели. Заплывший глаз был теперь вполне виден: он был таким же темным и блестящим, как другой.

Едва тюремщик закрыл за ним дверь, Мишель горько сказал:

– Скажите, почему я не могу осудить вас прямо сейчас, матушка? Я слышал ваше признание. Вы подтверждаете, что занимались колдовством. Я давал вам возможность покаяться и получить прощение Господне. Вы отказались. Зачем мне слушать ваш дальнейший рассказ?

– Ты совсем не обязан это делать, – быстро ответила она.

– А кроме того, вы изо всех сил старались околдовать меня. Вы наслали на меня сновидения другого человека, еретика, попавшего в сети дьявола.

Он остановился, потому что вдруг осознал, что она только что сказала, и сел, застыв в смущенном молчании. Ему казалось, что и сознание, и сердце у него расколоты надвое. Как христианин, умом он понимал, что ее повествование о магии было чистой ересью, а откровенные рассказы о плотской любви – непристойностью. Но он не мог отрицать, что она волновала его – одновременно и его дух, и его чувства. Несмотря на то что она призналась в злодеяниях, он по-прежнему относился к ней как к святой, великой целительнице, посланной Богом. В то же время его обуревало страстное вожделение, равного которому он никогда не испытывал. И это вожделение было смешано с любовью чистой и святой.

– Я действительно послала тебе эти сновидения, – призналась аббатиса. – Они рассказывают историю моего возлюбленного, Люка де ля Роза. Он был не еретиком, а героем. Он лечил, а не убивал, и в конце концов пожертвовал собой ради любви. И мои страдания – ничто в сравнении с его страданиями, поэтому я хочу, чтобы рассказ о нем был доведен до конца. То, что ты не успеешь услышать днем, ты увидишь ночью во сне. – Она помолчала. – Ты не оставил мне иного выхода. – Потом ее тон снова смягчился. – У меня хороший слух. Я слышала, что сказал тебе отец Тома в коридоре. Он угрожал тебе смертью, ведь так? – Мишель не ответил, и она продолжала: – Мой бедный брат, твоя судьба связана с моей. Ничего не поделаешь. И все же позволь мне снова отказаться от покаяния. Снова и снова. Ты дал мне столько шансов, сколько позволяет закон, и тебе не надо винить себя в том, что ты должен приговорить меня. Моя судьба была предопределена задолго до того, как меня привели в эту тюрьму. Но твоя судьба – в твоих руках. Ступай и скажи отцу Тома, что ты вынес приговор.