И все же, обратив лицо к собранию, я заметила странное явление: женщины, сидевшие каждый раз на одних и тех же местах, перегруппировались. Большинство из них сидели по левую сторону стола, слегка наклонившись ко мне и при этом улыбаясь. Остальные сидели справа, поджав губы и склоняясь к сестре Габондии.

Лишь мать Жеральдина сидела на своем обычном месте посередине стола. После благодарственной молитвы она встала и начала раздачу пищи из котла, висевшего над очагом. Видя, что аббатиса занята, сестра Габондия посмотрела на меня и подняла два пальца – знак защиты от дурного глаза.

Жеральдина увидела. И хотя правило запрещало говорить во время еды, за исключением самых чрезвычайных обстоятельств, аббатиса посмотрела на Габондию и резко сказала:

– Вы свободны, сестра. Я поговорю с вами позже. Сейчас отправляйтесь к себе и молите Господа простить вам то, что вы только что сделали.

Затем, с суровым, но при этом непроницаемым выражением на лице, она обернулась ко мне и добавила:

– Вы тоже свободны, сестра Мария-Франсуаза. Ступайте за мной. – И, не произнеся больше ни слова, передала половник совершенно растерявшейся Марии-Мадлен.

Я последовала за аббатисой. Колени у меня подкашивались от страха. В то же время, проведя уже много месяцев в монастыре, я доверяла матери Жеральдине, потому что она всегда хорошо со мной обращалась.

В полном молчании покинули мы трапезную, миновали кухню и вышли в коридор. К моему удивлению, аббатиса повела меня прямо в пустой храм. Там, в сумеречном полумраке, который рассеивал лишь свет свечей, горевших за упокой душ, находящихся в чистилище, она остановилась перед алтарем, перекрестилась и опустилась на колени на холодный каменный пол.

Я сделала то же самое. Разве я могла этого не сделать? Но когда я встала на колени, у меня похолодело сердце, потому что выражение ее лица оставалось непроницаемым, она была мрачна и отводила от меня взгляд. Я решила, что в любой момент на мое плечо может опуститься рука и, подняв глаза, я увижу перед собой доминиканца-стервятника в черной сутане и капюшоне с белой полосой.

Но стервятник так и не появился. Некоторое время спустя аббатиса поднялась, еще раз перекрестилась, а когда я сделала то же самое, дала знак следовать за ней.

Я послушно двинулась следом. Вскоре мы оказались в лазарете. Мать Жеральдина направилась прямиком к постели Жака и с воодушевлением произнесла:

– Дорогой Жак! Мой добрый друг! – и как будто совершая нечто совершенно естественное, опустилась на колени, сжала его беспалую руку и поцеловала ее.

– Добрая матушка! – откликнулся он, все еще восхищаясь своим чистым произношением. – И моя милая Мария, которую вы должны теперь признать настоящей святой, посланной нам Богом! Она сотворила подлинное чудо, вернув мне язык. Я умирал, матушка…

Она прервала его с каким-то странно сдержанным выражением на лице:

– Дорогой друг! Можно я посмотрю сама? Я слышу, что улучшение есть. Но если уж одна из наших сестер должна быть превознесена как святая, требуется еще и зрительное освидетельствование.

Он с радостью согласился. Окна лазарета смотрели на запад, и сквозь них проникали лучи заходящего солнца. Мать Жеральдина вручила Жаку его костыли и предоставила ему желанную возможность самому, без посторонней помощи, добраться до открытого окна. Эта картина все еще стоит у меня перед глазами: Жак, скрючившийся на своих коротких костылях, и высокая монахиня, склоняющаяся к нему, заглядывающая ему в горло. Два темных силуэта на фоне малинового заката.

Потом они вернулись ко мне, и теперь я наконец смогла лучше разглядеть аббатису. Как мне описать ее? Губы у нее были сжаты, но грудь под облачением ходила ходуном от участившегося дыхания. Она была очень взволнована, хотя и сдерживала и эмоции, и слова. Но это усиливало мою тревогу – я не могла понять, что сулит мне ее волнение – зло или добро.

– Благодарю вас, друг мой! – сказала она прокаженному.

Когда он удобно уселся на своей постели, мы направились к выходу. Жак крикнул нам вслед:

– Хвала Господу! Хвала Господу! Пусть дарует Он свое вечное благословение сестре Марии-Франсуазе!

Аббатиса молча и быстро провела меня в свою келью, самую маленькую и убогую из всех комнат в монастыре. Там не было даже лежанки. И хотя обычно монахини оставляли двери открытыми, она закрыла за нами дверь, а потом повернулась ко мне и посмотрела мне прямо в глаза.

– Значит, это правда, – сказала она – или, вернее, спросила, потому что явно ждала моего подтверждения. – Как мне сказала сестра Габондия, каким-то образом вы узнали, что Жак задыхается, вытащили из его рта язык, он стал нормальным у вас на ладони и вы вставили его ему в рот.