На следующий день, когда я вместе с сестрой Габондией отправилась исполнять свои обязанности в лазарет, на пороге неожиданно появилась сестра Мария-Мадлен, запыхавшаяся и раскрасневшаяся так, словно всю дорогу она бежала. Не обращая внимания на Габондию, сверлившую ее злобным взглядом, она окликнула меня:

– Мать Жеральдина вызывает вас к себе. Вам нужно прийти немедленно!

Как только мы вышли в коридор, Мадлен схватила меня за руку и прошептала:

– Я займу ваше место в лазарете. Но мне надо сказать вам… Сестра, – она мотнула головой, указывая на Габондию, – убедила отца Роланда рассказать о чуде епископу.

И она возбужденно пожала мою руку.

Я смотрела на нее с ужасом.

– Как? Вы имеете в виду, что оба уже знают об этом – и отец Роланд, и епископ?

– Более того, – она широко улыбнулась, – епископ уже здесь.

Здесь? Я раскрыла рот, но голова слишком кружилась, чтобы я могла произнести это слово вслух.

– Он хочет увидеть вас! Ну разве это не удивительно? Теперь мне надо идти, но потом, потом вы непременно мне все расскажете, да?

Она сложила руки на талии, так что широкие рукава полностью скрыли их, и, шурша шерстяным платьем, поспешила в лазарет.

Я же, ни жива ни мертва, сделала несколько шагов в прямо противоположном направлении, но потом ноги отказали мне, и я упала на колени, опершись рукой о стену. Я начала задыхаться: случилось как раз то, чего я боялась. Но по крайней мере никто не обвинял Жеральдину. Однако когда меня будут пытать, окажусь ли я достаточно сильной, чтобы не назвать ее имя и имена других сестер?

«Богиня, помоги мне!» – взмолилась я про себя, склонив голову под тяжестью страха.

И в этих трех словах было столько силы, отчаяния и желания, что я поняла, что они услышаны.

Несколько мгновений я оставалась в том же положении, приводя в порядок безумные мысли. Попытка побега лишь усугубит мою вину. Более того, карета епископа, лошади, слуги наверняка ожидают его у входа в монастырь.

У меня не было иного выхода, кроме как предстать перед теми, кто будет меня допрашивать. Там по крайней мере я смогу изобразить полную невинность и приписать исцеление больного христианскому Богу.

Приняв решение, я сделала глубокий вдох… А подняв голову, увидела, что мать Жеральдина и епископ стоят поодаль и смотрят на меня.

Епископ был величественным стариком с впалыми щеками и глубокими тенями под умудренными жизнью глазами, прикрытыми тяжелыми веками. Он был сгорбленным и болезненно худым, точно вся его плоть была съедена грузом ответственности, который лежал на его плечах. В тот день на нем были будничная черная сутана священника и шапочка епископа.

– Сестра Мария-Франсуаза, – сказала мать Жеральдина. Я удивилась официальности ее тона. – Вы ведь знаете епископа.

Да, я знала его. За прошедшие годы он несколько раз посещал монастырь как официальное лицо для проверки финансов и для празднования с нами годовщины нашего прибытия в Каркассон.

– Сестра, – произнес он дребезжащим от старости голосом и шагнул вперед, протягивая мне перстень для поцелуя.

Я пала перед ним на колени и поцеловала металлическое кольцо с драгоценным камнем. Когда ритуал был завершен, он взял меня за руку и помог мне встать.

– Идемте, – сказал он, и мы направились в маленький кабинет матери Жеральдины.

По его знаку мы, женщины, прошли первыми. Войдя следом за нами, он закрыл деревянную дверь и стал около нее, положа руку на одну из железных полосок, которыми была обита дверь.

Какое-то время он не говорил ничего, лишь сверлил меня взглядом. Глаза у него были умные, проницательные. А взгляд мог бы показаться восхищенным – если бы не казался мне взглядам ворона, изучающего падаль, которой он собирается поживиться.

– Расскажи мне, как исцелился прокаженный. – Тон его был мягким, даже располагающим.

Я собралась с духом и, не поднимая глаз в знак уважения к епископу, рассказала ему, что произошло: что Жак начал задыхаться и я поняла это и вытащила язык. А язык чудесным образом исцелился. Я настаивала на том, что Бог, а не я, сотворил это чудо и что я не имею ни малейшего представления о том, как это произошло. Я просто бедная монахиня, далеко не самая лучшая, и с тех пор Господь больше не считает меня подходящим проводником для своих чудес.

Все это старик выслушал в полном молчании. Чем дольше я говорила, тем больше чувствовала, что он не столько слушает меня, сколько разглядывает.

Это пугало меня куда больше, чем любое обвинение. Посреди рассказа я запнулась, забыв, что говорить дальше. Какое-то время я стояла в полной растерянности, но потом благодаря милости богини справилась с собой и довела рассказ до конца.

Но он по-прежнему молчал. Так долго, что я наконец осмелилась поднять на него глаза.

И тогда он неодобрительно проворчал: