Ритуал происходил глубоко в подвале, в укрытии, существовавшем там с тех далеких времен, когда на Каркассон часто нападали захватчики. Это было маленькое убежище, спрятанное под землей, с холодным земляным полом, окруженное стенами из грубо обтесанного камня, без единого оконца или какой-то хоть малой щелочки, сквозь которую мог бы проникать свет. У нас не было с собой ни инструментов, ни каких-то магических предметов: лишь масляная лампада да наши сердца. И Жеральдина даже не стала очерчивать на земляном полу настоящий круг. Но присутствие невидимого было необыкновенно сильным, явственным. И я чувствовала, что в темноте мы видим лучше.

Здесь, в этой крохотной комнатке, под защитой аббатисы и своих сестер – и под защитой многих других, разбросанных по городам и весям, но присутствовавших незримо, не телом, а духом, – я делала первые шаги в овладении умением фокусировать свое внутреннее зрение.

– Думайте о своем враге, – пробормотала Жеральдина во время того первого круга, едва мы все оказались внутри мерцающего сине-золотого шара.

Она подошла и соединила свою руку с моей, другую мою руку взяла Мария-Мадлен, которую взяла за руку сестра Барбара, а Барбару – сестра Друзилла, а Друзиллу – сестра Лусинда…

Нас было шестеро в ту ночь, и всех шестерых я благословляю, ибо не будь их, враг непременно вычислил бы меня. Но с помощью добрых монахинь я оставалась для него невидимой и неведомой, я была в полной безопасности.

– Думайте о враге сердцем, – продолжала Жеральдина, – и постепенно его образ проявится…

У меня перехватило дыхание при одной лишь мысли об этом. Конечно же, эти женщины, да и я вместе с ними, ошибались, осмеливаясь думать обо мне как о богине, как о достойном сосуде, вмещающем ее силу. Я была просто человеком – слабым, встревоженным, испуганным человеком…

Мадлен сжала мою руку и, обернувшись, я увидела при свете лампады ее профиль: покатый лоб, спокойный изгиб закрытого века, длинные ресницы на золотистой дуге щеки. Она была сама безмятежность. И я почувствовала, что такое же умиротворение нисходит и на меня, почувствовала прикосновение собственных ресниц к щекам, почувствовала, как уходит страх.

И услышала крик Нони: «Доменико… Это ты был коварным ветром в день рождения ребенка…»

И тут же пришло видение.

Силуэт высокого, грузного человека. Он стоит перед алтарем – ониксовым кубом. На его полированной поверхности – две свечи, белая и черная, белый голубь в маленькой деревянной клетке, солонка и золотая кадильница. Из кадильницы кольцами поднимается дым, и за его толстым, миррой пахнущим покрывалом скачут в зыбком мареве языческие боги на фресках. Тут белокожая Венера совокупляется с Марсом, и золотые волны ее волос окутывают их обоих. Там смертная женщина Леда лежит в тени, отбрасываемой огромными крыльями божества, явившегося к ней в виде лебедя.

Над головой мужчины – купол, выложенный сверкающими золотыми звездами и астрологическими знаками. На мраморном полу – блестящий мозаичный орнамент, представляющий собой магический круг с символами огня, воды, земли и воздуха.

Каждый из четырех сегментов украшен золотым подсвечником в рост человека и в половину его ширины. Восточный, стоящий сразу за алтарем, имеет замысловатую форму орла, южный – льва. Западный и северный представляют человека и быка. В каждом из этих необычных подсвечников мерцает высокая тонкая свеча. Эти четыре свечи, а также свечи на алтаре и освещают все помещение.

– Женщина, увенчанная солнцем, – шепчет колдун, – стоящая на луне, увенчанная двенадцатью звездами. У нее начались роды, и она кричит…

Он делает шаг к алтарю и открывает маленькую деревянную клетку. Голубь сжимается от страха, когда человек просовывает туда руку, и смотрит на него розовым и лишенным всякого выражения глазом. Когда рука оказывается у него на спине, голубь пытается встать и взъерошивает перья, демонстрируя свою неприязнь и раздражение, но в тот же миг, когда колдун вытаскивает его наружу и ласково приглаживает ему перья, голубь перестает сопротивляться и успокаивается на его ладони.

Как мала эта жизнь, не представляющая из себя ничего, кроме мягкого, невесомого комочка тепла и быстро бьющегося сердечка. Он рассеянно поглаживает голубя. Очевидно, что сознание его полностью сосредоточено на том, что должна искупить эта маленькая жизнь. Голубь так успокаивается, что начинает чистить перышки у себя на грудке.

Неожиданно колдун сжимает его узкую шейку большим и средним пальцами и сворачивает голову на бок. Слышится тихий хруст костей, и голубь непроизвольно испражняется на приютившую его ладонь.

Не поморщившись, колдун перекладывает поникшую птицу на другую ладонь и стряхивает зеленоватый сироп на мраморный пол. Быстро вытирает руку о платье и кладет птицу посреди круга, начерченного солью на блестящем черном алтаре.

Потом он снимает с пояса ритуальный кинжал. Его лезвие раз, другой сверкает при свете свечей, пока колдун быстро отделяет голову голубя от шеи. Горячая кровь брызжет на кинжал и на пальцы, покрывает розовато-алым белые перья, собирается лужицей, ограниченной берегами из соли.