– Важно ее воевода обрюхатил, – со злым смехом поддержал кто-то в толпе.

– Да что воевода, что воевода! – кричал, стервенея, чубатый. – У князя и причиндалов таких нету засадить – баба на шестьдесят подвод разлеглась! Такую бабу всем миром е….! Чтобы баба-то два года все брюхом дулась и дулась!

– Как бы не разорвало суку прежде, чем до Москвы допрется! – подхватывала на лету изможденная баба.

Народ густо гоготал, радуясь всякому поносному слову, сплевывая и матерясь. Московские возчики защищать воеводскую честь не брались и сдержанно, с оглядкой скалили зубы.

Протолкавшись к раскрытым воротам острога, Федька хотела пройти во двор, где шла погрузка, – навстречу ей фыркала в лицо лошадь, запряженная в телегу с огромным сундуком на ней. Федька отпрянула, чтобы не затерли.

– Пощупать что ли? Что у княгини-то под подолом? – задорно сказал кто-то в толпе. – Вот я гляну, мужики! – выскочил посадский в длинной рубахе и меховом колпаке; большой, губастый рот его сложился напряженной, похожей на гримасу улыбкой. Он оглядывался на товарищей. – Авось своей ветошки какой признаю! Третьего дня у меня со двора кусок полотна сперли.

С той же звереющей ухмылкой губастый схватил веревку, что опутывала сундук. Может, он и сам не знал до конца, на что решится, – застывший полуулыбкой оскал его не сложился ни во что определенное… Когда перебили ему руку палкой.

– В штанах у себя щупай! – крикнул побледневший в предчувствии драки княжеский холоп.

Губастый мотнул кулаком, но мазнул, и еще получил от другого холопа – метил тот в голову, сбил шапку. На лету ее подхватив, губастый отскочил. Недобрый ропот всколыхнул толпу.

Выбираясь из толчеи, Федька оставляла у себя за спиной шумную брань. Едва увернулась она от копыт, избежала оглобли и, одолев тесноту колес и лошадиных крупов, вышла к приказу. На заднем дворе за избой открылся ей еще один табор, пестрели красные кафтаны.

Здесь как будто шумел небольшой торг, который стрельцы взяли в кольцо стражи. Красные кафтаны держались по внешнему краю сумятицы, заключив внутрь строя каких-то мужиков на мешках, женщин с котомками и детей.

Обнаружился тут и Прохор со скованными железом руками. Ничего он не продавал, не покупал и не приценивался, не видно было поблизости никакого товара – стоял он хмурый, скучный и одинокий. А когда приметил Федьку, обрадовался, кажется, не тому, что она пришла, а случаю выказать наконец злость:

– Ага! – вскричал он вместо приветствия. – Добился-таки своего Антошка, взял верх! – С мрачным удовлетворением он тряхнул цепью и двинулся навстречу Федьке. Стрелец толкнул в грудь: куда?! Избитый, растерзанный – на лице синяки да ссадины, Прохор будто напрашивался на новые тумаки.

Остановили и Федьку:

– Ты кто таков?

Тут только Федька открыла для себя, что возле взятых под стражу товарищей Прохора не было постороннего народу: жены всё, матери, сестры. Женщин пропускали беспрепятственно, женщины не путали стрельцам счет, они беспокоились лишь за мужиков.

– Я к нему пришел, – сказала Федька, указывая на Прохора. И добавила: – У него никого больше нет.

Что-то такое мелькнуло в ответ в глазах Прохора, что заставило ее сжаться: сейчас оборвет, рассмеется… Но самообольщение ее в том-то как раз и заключалось, что она придавала словам значение, которое Прохору вовсе и не мерещилось. Он даже и удивиться толком не успел, как забыл мимолетное внутреннее движение, которым отметил Федькины слова. Не договорившись со стрельцами – остался он по ту сторона оцепления, а Федька по эту, – Прохор принялся толковать, что случилось. Терзала его злобная досада – не рассказывал, а ругался.

Все же Федька уяснила себе, что всех этих людей, мужиков с дорожным узлами, отправляли к Москве. Сыщик Антон Грязной выменял Прохора и его товарищей на Луку Дырина вместе с прочими воеводскими советниками. Разногласия и прямой раскол в руководстве войскового круга облегчили эту ловкую сделку: человек двадцать видных мирских деятелей Грязной вывозил в Москву для нужд следствия (подразумевалось, что это все свидетели), зато Лука Дырин, Шафран и остальные мироеды в том же примерно числе, двадцать человек, оставались в ряжеской тюрьме до полного над ними следствия. В этом и состояла мена. С точки зрения базарных расчетов вполне пристойная: двадцать этих на двадцать тех. Но Прохор-то понимал, что торговый подход не ко всякому делу годен, удаление из города пущих заводчиков по своим немедленным и отдаленным последствиям означало решающий успех стольника Антона Грязного. Нисколько не напрягаясь умственным взором, Прохор предвидел общий разгром и виселицы, кнут, дыбу, рваные ноздри, сеченые уши, Сибирь. Потому-то он и бесился, что остальные не хотели этого видеть. А кандалы на руках лишь добавляли горечи. Распаляя себя горячечными речами, Прохор называл всех, кто остался на свободе, отступниками. Податливости мирских, оказывается, способствовало и то недавно вскрывшееся обстоятельство, что где-то на подходе к Ряжеску находились выставленные против татар государевы полки. Татары могли прийти, могли не прийти, а полки уже здесь.

– И тебе достанется! – обещал Прохор Федьке. – Чего-нибудь да перепадет. Не радуйся!

Не было у нее такого намерения – радоваться. Если бы Прохор, вынужденный из-за разделявшего их расстояния громко бросаться словами, сбавил тон, а вместо того, чтобы упражнять свой умственный взор, посмотрел бы перед собой, пригляделся, как вытянулась Федькина рожица, может, не стал бы добивать. Но Прохор и не подумал остановиться. Он один из всей отбывающей братии был отмечен наручниками – за непомерное буйство. И не без гордости показал Федьке расшибленные костяшки пальцев.