Мальчишка! – грустно улыбнулась она себе. Успел напоследок врезать кому-то из краснокафтанников, и эти мало что значащее обстоятельство вернуло ему душевную бодрость, он словно бы утешился и даже повеселел. И того только не замечал, что утешился он не столько боевыми воспоминаниями, сколько Федькой. Страстное внимание, с каким слушала Федька, полный сострадания взгляд казались Прохору в его нынешнем положении вполне естественными, он без зазрения совести полагал, что заслужил своим молодечеством и то, и другое.

– Пожар-то прибавил! Не потушат, – тревожно заметила одна из женщин.

Мужья и жены, оборвав несвязные, с повторениями разговоры про дорогу, еду, обувь, стали засматривать вверх.

Огромной дугой через полнеба завис прогнувшийся столб дыма. Начинался он где-то за крышами, крутился струей, как взвешенная в воде муть, рос и с ростом слабел, ложился набок, в невообразимой уже дали распадаясь бледными рыхлыми облаками. Грязно-молочный цвет густого дыма подсказывал, что горели заваленные навозом конюшни или хлев. Огонь, видно, перекинулся с дома Елчигиных, много чего там занялось по соседству.

– Поднимется ветер, не приведи, господь, все сгорит. Вгладь выметет. При такой-то суше, – послышался голос. Никто не нашелся возразить.

– Чего же набата нет? – спросил немного погодя молоденький паренек. Ему, как равному, не побрезговал отвечать строгий бородатый мужик:

– Сыщики не велели бить. Народ поднимать не велели. Говорят, Бунаков поехал. На пожар-то.

– Потушат ли?

Мужик лишь только крякнул.

– Когда вас повезут? – спросила Федька. – Я передам Маврице, чтобы собрала в дорогу.

Везти должны были сегодня же – сыщики торопились выставить заводчиков вон. С обозом князя Василия повезут, за княгиней и за княжной, добавил Прохор с кривой ухмылкой.

Значит, скоро, осталось несколько часов. Федька понурилась, тоскливо отяжелело лицо – только и хватало ее что вздыхать. Проняло и Прохора, он тоже примолк.

– Вот так вот, болезненный мой, – молвил он грустно и продолжал молчать.

Стрелец, что бдительно сторожил их, не допуская до чрезмерной близости, многодумно поглядывал на того и на другого, пока наконец не кашлянул и не вставил слово, опершись на бердыш:

– Это я… я это! – Показал Прохору на бровь.

– Ничуть не бывало! – возразил тот наобум, не вникая в слова.

– Я приложился, – настаивал стрелец, – а ты вот тоже, вот куда. – Он наклонил голову, и сдвинул шапку. – Я тебя, а ты обратно меня. Неужто не помнишь? А тяжелая рука, что камнем хватил! – снова он тронул место, что зудело под шапкой.

Так, верно, выражалось сочувствие. Не умея высказаться прямо, стрелец нашел способ приободрить Прохора. Однако не преуспел в этом, и вскоре спохватился, что дружелюбные его заходы не встречают взаимности. Тогда он выставил между поднадзорными бердыш, намекая тем самым, что, несмотря на сроднившие его с Прохором синяки и шишки, поноровки не будет.

Федька взялась за широкое лезвие бердыша и ступила ближе.

– А то пошли со мной к Москве, – сказал Прохор натужно шутливым тоном, – что тебе здесь киснуть. А там в приказах у тебя все свои.

– Не могу, – отвечала Федька печально. – Вешняка надо искать.

Она рассказала события этого утра, немного лишь подправляя подробности. Антонида, мол, говорила, если со мной что случится, сына не бросай. И вот, как на грех, несчастье: слабая от болезни, Антонида не смогла выбраться, когда начался пожар.

– Вот ведь беда! – шумно вздохнул стрелец. – Не бросай мальчишку, ради бога. Благое дело сироту поднять на ноги!

Говорить не получалось. Бесспорное соображение высказал стрелец, но Федька сбилась, и Прохор не находил, что сказать.

– Иди, что ли. Что тебе здесь? – кивнул он на табор за спиной.

И надо было уходить.

Через несколько часов Прохор оставит город, здравый смысл подсказывал Федьке, что, скорее всего, она не увидит его после этого никогда. Жалко ей было себя, Прохора и жалко несостоявшееся чувство. Не могло оно, чувство, уцелеть под грубым напором событий, даже заявить себя не успело. А кто знает, что бы выросло из зерна, если бы не осталось оно бесплодно?

Задрожали, нарождаясь где-то в горле, в груди, слезы. И Федька, чтобы не расплакаться самым унизительным образом, заговорила, сказала глухим, из пазухи голосом:

– Где твоя жена? Ты никогда… А я не спрашивал.

Прохор не удивился тому, как обнаружила себя Федькина мысль.

– Пропала жена, – просто сказал он. – В татарском плену сгинула. Угнали. Я искал, в Крым ходил, за Перекоп.

– И что?

– Красивая была, молодая… – Он прикусил губу, прищурился. Старая боль едва ли могла причинять действительные страдания, но и память о том, что болело, всколыхнула душу. – В Стамбул, должно, увезли – не догнал. Жива, наверное… Гляди, и обасурманилась, отуречилась. Сколько лет прошло…