– Хорошо, – подвел черту под этим вопросом князь Василий. – Что еще?

Родька тронул свою ощипанную бороду, словно хотел еще клок вырвать, да силы не было.

– Все, – слабо дохнул он. Рука безвольно скользнула вниз.

– Ой ли?

Явно перечить воеводе, повторить вслух «все!» наперекор вельможному сомнению Родька не осмелился, но отрицательно помотал головой. Чудилось, он ощущает в пыточной камере, присутствие некой нездешней силы, которой следовало остерегаться, переговариваясь с воеводой исподтишка – жестами. Рукой показать: «нет!», и шевелить губами, передавая все то же неслышное послание: «нет, все! больше ничего!» Однако судьи не понимали, почему Родька не может говорить внятно и должен прибегнуть к сомнительному языку телодвижений.

– Раздевайся, – сказал князь Василий.

И хотя приказание должно было бы вроде подвигнуть Родьку к развитию немого действа, он подал голос:

– Зачем?

Князь Василий молча глянул на колодника, выжидавшего возле горна, и тот, не стесняясь больше грохочущей цепи, двинулся к Родьке, сдернул с плеч колдуна ветхий зипун и обернулся, осматриваясь, куда кинуть. Так хозяйка, растопивши печь, прикидывает вольным своим разумением, куда ей какой горшок пристроить. Зипун отлетел к стене, начали снимать рубаху: Родька поднимал занемевшие руки, а колодник стаскивал через голову.

Колдун остался в подвязанных бечевкой штанах, да и те сползли под брюхо. Живот у него оказался дряблый, привспученный, ребра отчетливо проступали.

И, кажется, зрелище жалкого, не защищенного хотя бы рубашкой блеклого тела никого из судей не порадовало. Скривив губы, потупился Патрикеев, Бунаков перестал ухмыляться, да и князь Василий нахмурился, прикрыв ненадолго глаза, издал сокрушенный звук – закряхтел и выразительно чмокнул губами.

Под взглядом воеводы Родька простужено чихнул.

– Пытать будем, – сообщил ему князь Василий.

– Это, – заговорил колдун, мелко, в ознобе вздрагивая. – Учил меня отречься от Христа Васька Мещерка, ряжеский стрелец отставленный… Первое… велел мне снять крест, положить в сапог под пяту.

И судьи, и все, кто был в башне, глянули Родьке на ноги: сапоги у него были кривые, стоптанные, с дырками, сквозь которые угадывалась черная ступня.

– Второе, это… – Родька потер висок, ощущая тягостный жаркий бред, жар заставлял его дышать приоткрытым ртом, – ступить назад трижды и это… говорить… говорить: идите ко мне бесы, я вам верую. Ну… а они чтобы служили мне службы. Какие заставлю.

Родька замолчал, серое лицо его покрывала испарина.

– И что, пришли? – не без недоверия спросил воевода.

– Пришли.

– Ну!

– Двое. Народил и Сатанаил. Я их это… послал. – Тут колдун запнулся – мысли путались. – Послал… на пушкаря су… су… сусальника. Бесы забили его до смерти.

– Зачем? – поразился воевода.

– Бесы, – бесчувственно пожал плечами Родька.

– А как имя сусальника?

– Т-того не упомню.

– Еще.

– Еще? – беспамятно переспросил Родька.

Воевода только пристукнул по столу.

– Еще пускал по ветру на город… на весь, на Ряжеск, порчу. На утренней заре и на вечерней станешь бывало с наветренной стороны и этих… Народила с Сатанаилом обоих пошлешь. Песку кинут.

– На кого?

– На всех, – кивнул и для убедительности махнул обеими руками Родька. – На всех, на всех!.. И вот это тоже… вихрь. Это они. Еще килы, язвы, болячки присаживал на людей…

– Ну? Давай, давай! – пристукнул кулаком, подгоняя Родьку, второй воевода Бунаков.

– В Путивле, на службе. Стрельцу одному… Степанку Шишонку килу присадил. Вот. Дал ему в питье травы. Имя той траве… воп, растет на болоте. А он не знал ничего, Степка-то… Ничего, считай, не заметил. Да… И Гришка Сапожник. У него во дворе коренья и травы. Да что! Да! Гришка заставлял свою братию, стрельцов, стрелять по нему из пищалей – меня де пуля не берет, меня де пуля не берет, стреляй знай! Во как! Это ведь каждый слышал! Он стрелец ряжеский, Гришка Казанец, сапожник. А больше ничего, – внезапно остановился договорившийся было до лихорадочного возбуждения Родька.

– И что? Гришка учил тебя воровству?

– Гришка? – столько уже выдав, Родька впал в мучительное затруднение и взялся опять за лоб. – Гришка? Да нет… Коренья продавал для волшебного дела. Да. А промышляет ли волшебством?.. Да бог его знает… Васька Мещерка учил.

Все сказанное колдуном было слишком громадно по своему значению, чтобы можно было охватить взором все следствия и истоки разом. Князь Василий погрузился в раздумья:

– Та-ак…

Родька понял, что наступила передышка, и замолк. Ждали и судьи: Бунаков вопросительно поглядывал на воеводу, и Патрикеев не торопился спрашивать, пока не собрался с мыслями князь Василий.