Стараясь не поддаваться испугу, Федька неслышно повернула назад. Нужно было миновать дворов пять или шесть, прежде чем появилась бы возможность свернуть куда в сторону – убраться с дороги.

– Стой! – внятно сказал голос.

Федька остановилась, замерши в нелепом положении, как во время игры. Преследователи ее тоже замерли, не выдавая себя даже биением сердца, которое явственно досаждало Федьке.

– Да нет… Попритчилось.

– Чудится – креститься надо, – грубо сказал другой. Не понятно было, как он ухитрялся вкладывать в здравое соображение столько издевки, но Федька не чувствовала наклонности к отвлеченным вопросам и даже не хмыкнула.

Преследователи пошли, и Федька пошла. Разделяло их всего шагов сорок.

Она испытывала сильнейшее побуждение припуститься зайцем, но соблазн этот следовало отвергнуть: преследователей трое и слободу они знают, тогда как Федька понятия не имела, где находится, первый же тупик станет для нее западней. Имелась еще возможность – и Федька лихорадочно ее обдумывала – махнуть через забор и кулем свалится, куда пришлось. Замысел, может, и подходящий (что, впрочем, еще вопрос), но подходящих заборов не попадалось: то замет под самую крышу – не дотянешься, то высоченный частокол, то глухая стена с узким оконцем над головой, все входы и выходы перекрыты, а щель под воротами заложена тяжелой плахой. Побуждение гибельно, затея не исполнима, а другого чего не сыскать: улица подходит к концу и там, на разъезженном, растоптанном, во все стороны распахнутом перекрестке придется выйти из тени.

Оборачиваясь, Федька не всегда могла разглядеть преследователей, но присутствие их угадывала, ощущала спиной. Она присматривалась к закоулкам все лихорадочней: всякий выступ стены подавал надежду; расщелина, подгнивший низ забора возбуждали беспокойное воображение. Она останавливалась, теряя время, и должна была затем торопиться, чтобы наверстать проигранное преследователям расстояние. Бежать, подталкивал ее больной стук сердца, бежать. Вот мелькнет она на свету, обнаружив себя топотом ног, – и тотчас за угол.

У слегка отставленных от улицы ворот она приметила широкую лавку и приостановилась, испытывая ее мыслью. Для чего она тут, лавка?

Вслед за тем Федька оказалась на земле, вытащила из-под бока что-то острое и закатилась под лавку вплотную к забору, где тоже хватало камней и мусора. И когда улеглась, сообразила убрать ладони, чтобы не белели. Нужно было и лицо отвернуть, натянуть шапку на ухо.

Осторожная возня ее завершилась прежде, чем захрустел песок и стали внятны шаги. Преследователи приближались молча и молча же, не объясняясь между собой, как усталые или раздраженные друг на друга люди, остановились. Рядом с лавкой хлопнулся оземь мешок. Федька скосила глаза: сапоги… и маленький сапожок, вроде женского, другая нога, босая, на весу – Шафран. Ему помогли сесть. Ноги в сапогах загородили свет, тот ночной сумрак, которого оставалось все ж таки слишком много.

– Жжет, как жжет, – застонал Шафран.

– Тише ты!

Не слишком бережно обращались друзья со столоначальником. Но опухшую щиколотку смотреть стали, человек опустился на колени, почти заглядывая под лавку, где обмерла без дыхания Федька, и ощупал ногу.

– Дернуть?

– Я тебе дерну! – взвился Шафран.

– Хромай так, – равнодушно согласился человек на коленях.

Обидеться Шафран не посмел, зато застонал в отместку, не сдерживаясь. Спутники терпели. Потом, как будто желая ему досадить, кто-то сказал злорадно:

– А ну к черту! Будем мы твоего Федьку искать! Пропади он пропадом!

– Эва! Теперь ищи! – заметил другой густым голосом, в котором почудилось, несмотря на общий смысл разговора, нечто добродушное. – Сам лови. – Сплюнул.

– В съезжей избе у себя! – приглушенно хохотнул первый, – растянешь между столами перевесную сеть, что твой селезень запутается.

Они готовы были разругаться, но никто не продолжал разговора, и ссоры не последовало. Сопение, вздохи. Кто-то основательно высморкался и вытер пальцы о край доски у Федьки под носом. Взбитая сапогами пыль нестерпимо зудела в ноздрях, неловко подвернутая рука затекла, сердце громко стучало.

– Стой, мужики! – быстрый шепот. – Тихо.

Федька замерла. Мучительно содрогаясь, зажмурилась, стиснула веки и сморщилась, чтобы не чихнуть.

– Мужики… а ведь это стрельцы идут.

В тишине различались голоса, не сдержанный ропот многолюдья. Шафрановы сообщники не долго прислушивались – тихое замечание, которого не разобрала даже Федька, – враз поднялись, вскинули мешок, подхватили несчастье свое, Шафрана, и поволокли.

Федька сдавленно чихнула. Выбралась из-под лавки – никого.

Пришло ей тотчас в голову, что, если быстро перехватить стрельцов, можно взять Шафрана с поличным. Не отвертится. Вряд ли в мешке купленные на базаре сласти.

Федька принялась бешено отряхиваться, колотить о воротную верею шапку. Стрельцы между тем подходили ближе, разноголосица их слышалась всего за два или три двора. Федька побежала, заскочила в тупик – обратно, и пока она бегала, останавливаясь, чтобы определить направление, все это многолюдье – где-то тут, за заборами! – неспешно себе удалялось, шум заметно слабел. Она пустилась в темный, страшноватый проход, пробираться в котором можно было разве что шагом, запинаясь, ощупывая по бокам бревна, неведомо каким образом выбралась все-таки на большую улицу… Стрельцы пропали все до последнего.