–  По-моему, днем!

–  Вы так думаете?

–  А как же? Днем отец кладет ключи куда попало. А сам - вы это знаете!
– возьмет да засядет за рабочий стол, а то приляжет, приняв нитроглицерин.

–  А ученики?

–  Уйдут и исчезнут. Мальчишки!

–  Не могли ли они…

–  Да нет! Для чего им нижняя дека и таблички?

–  Разве в портфеле были эти вещи?

–  Так отец говорил. Для учеников и дека и таблички - китайская грамота. Потом, они любят отца. Учитель!

–  Но ведь ученики могли это сделать не для себя? Мало ли людей, которые не прочь взглянуть на деку и таблички?

–  Ученики не станут это делать. Сложно и рискованно!

–  Да почему? Мастер ушел с головой в работу или у него приступ стенокардии. В одно мгновение можно взять ключи, открыть шкаф, вынуть портфель и унести.

–  Нет, ученики любят отца, - повторил Михаил.
– Все они - отличные мальчики. Да и опасно: выгонят, а то еще под суд отдадут.

–  Значит, остается одно: портфель взял чужой?

–  Как бы не так! Ученики в любую секунду могут войти в подсобку.

–  Ни ученики, ни чужой! Тогда кто же?

–  Я уже ломал над этим голову. Даже допуская, что это сделал постоянный заказчик. Ну вышла такая минута: отец после припадка заснул, ученики разбрелись, ключи торчат в замке несгораемого шкафа.

–  Разве так случалось?

–  Да!
– ответил Михаил Золотницкий, кинул на меня острый взгляд и продолжал: - Да, торчат ключи! Заказчик открывает дверцу шкафа. А дальше что? Отец никому о красном портфеле не говорил, а о том, что находится в нем, и подавно.

–  Вы уверены, что ваш отец никому об этом не говорил?

–  Уверен!

Я спокойным голосом, мягким тоном, не глядя на Михаила Золотницкого, нанес ему удар:

–  Значит, о том, что в портфеле дека и таблички и что портфель хранится в секретном ящике, знали только вы?

–  Да!
– подтвердил скрипач и, спохватившись, подался ко мне грудью вперед.
– Что вы хотите сказать?

–  Ровным счетом ничего… - И, немного помедлив, спросил: - А вы знаете, что коллекционер Савватеев часто заглядывал в мастерскую?

–  Да что вы, честное слово!
– забормотал музыкант скороговоркой.
– Это же такой человек, такой…

–  Как по-вашему, - упорно продолжал я, - известно было архитектору, где хранится красный портфель и, главное, что в нем лежит?

–  На кой черт ему дека и таблички?
– зачастил Михаил Золотницкий.
– Что он, станет делать скрипку?

Почему скрипач так яро защищает Савватеева? Может быть, они связаны одной веревочкой? Музыканту были нужны нижняя дека и таблички к третьему варианту «Родины», а коллекционер стремился, на худой конец, сфотографировать их…

–  Не говорил ли вам отец, - продолжал я, - где он хранит дерево для своей «Родины»?

–  Да, скажет он, дожидайся! Когда дело касается его секретов, деспот!

–  Может быть, о сортах дерева?

–  Намекал! «Цены нет! Отдай всё да мало!»

–  Когда это было?

–  Когда собирался делать со мной новую скрипку.

–  У Андрея Яковлевича будет районный врач?

–  Нет, доктор Галкин. Он и вчера поздно вечером заезжал. Рекомендовал его Георгий Георгиевич.

–  Вы объяснили доктору причину внезапной болезни отца?

Михаил Золотницкий сел глубже в кресло и положил руки на колени.

–  На что вы намекаете?
– переходит он в нападение.

–  На жестокую психическую травму Андрея Яковлевича.

–  Нет, о пропаже деки и табличек доктору не говорил.

–  О краже!
– поправляю я его и вижу, как он вздрагивает. Теперь я уже рублю с плеча: - Врач должен все знать о своем пациенте!

–  Вчера я молчал, а сегодня… - опять бормочет он.

–  Да что вы - посол не очень дружелюбной иностранной державы? Вопрос идет о жизни вашего отца, Михаил Андреевич! Не мне вам об этом говорить!

Разумеется, мои подозрения о том, что у Михаила Золотницкого рыльце в пушку, еще требовали веских доказательств. В противном случае, как бы ни было сильно подозрение, оно только им и останется.

В пятом часу приехал Лев Натанович Галкин, разделся и, потирая руки, прошел в комнаты. Чисто выбритый, с небольшими залысинами, в темном костюме и в роговых очках, он был полон достоинства и солидности. Меня познакомили с ним. И он сказал, что ему приходилось лечить литераторов.

–  Ваш брат невероятно нервный!
– продолжал он.
– Не происходит ли это за счет преувеличенной впечатлительности?