Шрифт:
– Может быть, это обязательное свойство таланта?
– Все может быть, - согласился он и прищурил правый глаз.
– Выглядите вы прекрасно!
– Спасибо! Не знаю, как вы, а я еще в школе учил: яблоко снаружи было румяное, а внутри…
– Правильно!
– воскликнул доктор.
– Мой дед говорил: «Врач, который судит о пациенте по его виду, не стоит денег».
Люба вызвала из комнаты Андрея Яковлевича сиделку. Лев Натанович стал так подробно и горячо расспрашивать ее о самочувствии и о жалобах старика, что это походило на допрос с пристрастием.
Выслушав все, он снял очки, подышал на стекла, старательно протер их платком и в сопровождении сиделки и молодых Золотницких направился в комнату Андрея Яковлевича.
Через минуту Люба вышла оттуда, всхлипывая и прикладывая платочек к глазам. Я стал утешать ее. Она прошептала:
– Не могу!
– и заплакала.
Чтобы отвлечь ее, я спросил, почему она не выступает на концертах самостоятельно, а только аккомпанирует. Она вытерла глаза, поглядела на меня, и в ее чистых зрачках сверкнули синие зарницы.
– Вам приходилось готовить ленивые щи?
– спросила она.
– Нет!
– А латать сыну штанишки?
– Тоже нет!
– Все это делаю я! И, кроме того, работаю. И еще покупаю продукты для хозяйства, меняю книги в библиотеке, хожу в аптеку, в прачечную. Да я не кончу до утра перечислять мои занятия. И ко всему этому, что бы ни случилось у свекра, у мужа, у Вовки, во всем, во всем виновата я…
Я сказал, что в каждой семье есть человек, который несет на своих плечах бремя основных забот, и вдобавок на его голову валятся все шишки.
Тут я услыхал голос Галкина, который, выйдя из комнаты больного, наставлял сиделку, как, чем и в какие часы кормить старика, какие лекарства и когда ему давать. Лев Натанович написал рецепт и велел сейчас же съездить в аптеку № 1 (на улицу 25 Октября), где есть эти лекарства. Скрипач сказал, что ему через полчаса надо выступать на концерте, и попросил жену это сделать.
Я подумал: «А не спросить ли мастера, где он хранит, кроме нижней деки, все другие части его "Родины"?» Это намного облегчит мое расследование. Правда, он болен, нехорошо его тревожить. Но все же я вошел к нему в комнату.
Сиделка стояла возле окна и, встряхивая термометр, рассматривала его на свет. Андрей Яковлевич лежал полузакрыв глаза. Заметив меня, сиделка приложила палец к губам, и до меня едва долетело: «Спит!» Но старик открыл слезящиеся, покрасневшие глаза и попросил хриплым голосом:
– Михаила! Водицы!
Я взял со стоящего в изголовье столика стакан с водой и, приподняв голову больного, поднес к его губам. Он сделал глоток, сказал: «Спа», что могло означать не то «спасибо», не то «спать», и откинулся на подушки…
В аптеку мы с Любой доехали на автобусе, постояли в очереди к фармацевту. Потом вышли на улицу. И я остановил такси.
Когда автомобиль тронулся, я повертел ручку, чуточку опустил стекло - в машину потекла морозная струя воздуха, и от Любиной шубки запахло черемухой. Она сидела, уткнувшись в воротник, - только сверкал ее правый глаз.
Шофер включил радио. И скрипка запела адажио Чайковского.
– Милый вы мой!
– сказала Люба, назвав меня по имени-отчеству.
– Мне очень жалко Андрея Яковлевича. Они с Вовкой большие друзья. Вчера сынишка нарисовал человечка: «Это деда!» Я измучилась… - Она поморгала ресницами, прогоняя набежавшие на глаза слезы.
– Все несчастья Андрея Яковлевича от него самого. Упрямство железное, а память уже девичья… В позапрошлом году, - продолжала она, - Андрей Яковлевич пошел в бухгалтерию сдавать деньги и документы, а счетовод и кассир уехали по делам. Вернулся он к себе и, вместо того чтобы спрятать все в несгораемый шкаф, положил в ящик рабочего стола. К концу занятий хотел пойти в бухгалтерию, полез в шкаф - ни документов, ни денег! Ученики уже ушли домой. Поднялся переполох. Ночью Андрею Яковлевичу было плохо, а утром все сам нашел.
– Когда я был у него недавно, он искал газету в одной папке, - сказал я, - а до этого сам положил ее в другую!
– Вот видите!
– подтвердила Люба и посмотрела на меня с улыбкой.
– Я прошу вас: проверьте в его шкафу все, все до последней бумажечки! Не найдете - посмотрите во всех ящиках, во всех шкафах. Уверена,
целехонек красный портфель, и никто оттуда ничего не брал!
Я дал слово выполнить ее просьбу.
КТО ЖЕ УКРАЛ ПОРТФЕЛЬ?
Погода капризничала: то дарила ледяной улыбкой, то вдруг пригоршнями бросала в лицо мелкий снежок.
Я закончил очерк о скрипичном мастере и стал раздумывать о загадочном похищении красного портфеля. Рассуждая, я старался не думать о том, что среди подозреваемых есть безупречные, симпатичные мне люди и что в глубине души я не верю в их вину. Ведь в любом деле обстоятельства могут сложиться так, что косвенные улики затронут десятки различных людей. Достойный труд следователей и оперативных работников состоит в том, чтобы путем объективного, кропотливого исследования отбрасывать одну версию за другой и в конце концов напасть на след настоящего преступника.