— Только ему на это было наплевать, — продолжал Сергей. — Они с Маргаритой давно уже чужие люди. Думаю, не из-за нее он меня убить хотел, а из-за паршивых бумажек…

— Нехорошо! — повторил «поп». — Ибо сказано…

— Заткнись! — оборвал его Песий Лекарь. — Много ты понимаешь! «Ибо сказано, ибо сказано…» Вот я, к примеру, врачом когда-то был, не собачьим — человеческим. Хорошим, между прочим, врачом… — Он вздохнул, почесал своего пса за ухом. — И жену свою будущую прямо в кабинете у себя нашел. Пришла она с переломом. Мужчина ей руку сломал. Муж, можно сказать. Без штампа, правда, в паспорте. Я уж как ее жалел! Да и то… волосики светлые, глазки голубые, прямо ангел с открытки! Вот, думаю, какие скоты мужчины попадаются! Слово за слово, не успел у нее перелом зажить, как мы уж поженились. Поселилась она у меня, все честь честью, согласно прописке. Работать, правда, не пошла, но я не особенно и настаивал. Ей-то, с ангельской такой душой, с глазками ее голубенькими, тяжело среди обычных людей…

Только месяца не прошло — стали к ней мужики захаживать. И все, главное, без меня. Если я что скажу — она глазками захлопает: как ты, Витя, можешь? Как тебе, Витя, такое в голову пришло? Это же, говорит, одноклассник мой! А это — вообще брат троюродный! А это — тетки моей племянник! И все как-то больше среди одноклассников и теткиных племянников милиционеры попадались. Фишка у нее, что ли, такая была… В общем, все я ей верил, все спускал, на все глаза закрывал, пока прямо за делом не застал… за этим, за самым…

— Это нехорошо! — пробасил «поп», но тут же замолчал под яростным взглядом Песьего Лекаря.

— И то она отпираться пыталась! — продолжил тот. — Только какое уж там, если все прямо на глазах! Я ослеп, озверел, полез драться, только этот, милиционер ее, крепче оказался, отколошматил меня и еще задержание оформил, как бы за хулиганство. И так и повелось — чуть что, приходит с дружками, меня в отделение уволакивает, а сами с ангелом моим развлекаются…

Он немного помолчал. Одноглазый пес поднял голову и тихонько зарычал — видимо, требовал продолжения. Продолжение немедленно последовало.

— В общем, до того они меня довели, — с тяжелым вздохом продолжил Песий Лекарь, — до того довели, что запил я по-черному… дня не проходило, чтобы не напивался… А потом взбрело мне в голову убить свою жену, ангела своего бесстыжего…

— Это нехорошо, — вклинился «поп». — Ибо сказано: не убий…

Но он тут же замолчал под тяжелыми взглядами окружающих. Даже Малахай шикнул на него:

— Не мешай человеку! Не перебивай его! Больно жалостно рассказывает!

— Проснулся я как-то ночью, лежу рядом с ней и думаю — взять подушку, на личико ей положить да придержать маленько — вот и вся недолга… и кончатся все мои мучения раз и навсегда… Да только послушал, как она во сне дышит — ровненько так, легонько, тихо, будто ребенок малый… и волосики светленькие от дыхания колышутся… и не смог, не сдюжил!

Он снова сделал паузу и продолжил другим голосом — злым, надтреснутым:

— А на следующий день все так и так кончилось. Встретил меня на улице тот милиционер, теткин племянник, и отмутузил так, что дух из меня вышиб, сознания лишил да в подвал скинул. Едва я очухался, до следующего утра в том подвале пролежал. Чудо, что крысы меня там не сожрали. Видно, на то и был у него расчет. Думал, что я уж оттуда живой не выберусь. Кое-как встал, до дома добрел — а дверь заперта, и ключом моим ее не открыть. Видно, что замок поменян. Стал я звонить, стал стучать, а жена через цепочку спрашивает, кто я такой и чего мне надо. Я ей: «Лизочка, ангел мой, ты что же такое говоришь? Я ведь муж твой законный и в этой квартире согласно прописке проживаю!» А она в ответ: «Что это вы такое говорите, мужчина, зачем меня расстраиваете? Мой муж законный вчера по пьяному делу трагически скончался и больше ни здесь, ни в каком другом месте проживать не может!» И через дверь показывает мне свидетельство о смерти. Все чин чином — фамилия моя и прочие инициалы, и печать снизу фиолетовая.

Ну у меня в глазах от такой информации потемнело, я на дверь-то кинулся, думал — в щепки разнесу, доберусь до нее и сделаю, что ночью собирался… Да только где там! Руки отбил, а больше ничего! А она, Лизочка-то, от двери отскочила и кричит: «Анатолий! Иди скорее! Тут псих какой-то на нашу жилплощадь ломится!»

И вышел в коридор тот милиционер — в длинных сатиновых трусах и в майке, в уголке рта папироска и на морде скука смертная нарисована. Посмотрел он на меня и говорит: «Сам все поймешь, или надо тебе еще раз в доступной форме все растолковать?»

Тут я понял, что жизнь моя кончена и что то свидетельство о смерти, что она мне через дверь показывала — самое что ни на есть подлинное, и взаправду я накануне помер, помер окончательно и бесповоротно, а тут, перед дверью, одна пустая оболочка болтается, нервы людям портит. Развернулся я и пошел прямым ходом к реке, вот к этой самой. Хотел в нее сигануть, чтобы привести все дело в согласие с документацией. Если уже свидетельство о смерти оформлено, то нечего мне больше среди живых людей делать.

Совсем уже я собрался в реку, да тут услыхал, будто плачет кто. Как будто ребенок маленький.

Что такое, думаю, что за история? Откуда бы тут ребенку без присмотра взяться?

Пошел на этот звук и вижу — щенки лежат, камнем зашибленные. Трое насмерть, а четвертый еще живой, он-то и скулит, будто плачет. И стало мне его жалко. Думаю, хоть кому-то от меня польза будет. Выхожу его, а уж потом в реку…

Я все-таки врач, хоть и человеческий. А щенок — он не так уж от ребенка отличается, только что заживает на нем все быстрее. Правду говорят — как на собаке. Сумел я его вылечить, только один глаз не уберег, а пока лечил, топиться-то и передумал. Зачем, думаю, топиться, когда есть при мне душа живая? Да и он ко мне с тех пор привязался… так и живем с тех пор вместе.