Однако сделать это было непросто. Де Квинси – старомодно-витиеват, так сейчас никто не пишет.

Наверное, сегодняшний стиль так отличается от прежнего потому, что жизнь идет с другой скоростью, В те времена у них был целый день, чтобы выразить свою мысль. Может, от этого, а может, оттого, что у нас мыслей в голове меньше, но старик долго ходил вокруг да около, пока наконец не начал рассказ про опиум.

Однажды дождливым воскресным днем он по совету своего оксфордского приятеля отправился в Лондон, зашел в аптеку на Оксфорд-стрит и купил себе лаудановой настойки на шиллинг. Не могу понять, почему все время так назойливо всплывает Оксфорд; от таких совпадений поневоле становишься параноиком. Через пару страниц я выяснил, что лаудановая настойка – это опиум, разведенный на спирту; поэтому на Де Квинси она, похоже, подействовала с удвоенной силой. Помню, что здесь я остановился и посмотрел на стакан виски у меня в руке. С момента приезда в Чиангмай меня постоянно слегка подташнивало, и тут я подумал: а может, тайцы добавляют в выпивку опиум? С них станется.

Так или иначе, Квинси свою настойку выпил. Не понимаю, почему он назвал свою книгу «Исповедь англичанина, любителя опиума»? Я раньше представлял, как он прячется в темных комнатах и жует лепешки неочищенного опиума, а на самом деле он его не жевал, а пил. Это несколько сбивало с толку. Теперь я рисовал в своем воображении другую картину: Квинси, сидя перед камином, подливает себе в стакан настойку из графина. Почему бы в таком случае не назвать книгу «Исповедь английского алкоголика»? Наверно, решил, что такое название звучит хуже.

Прежде чем открыть для себя благотворное воздействие опиума, он каждый раз, как у него начинала болеть голова, окунал ее в ледяную воду. Не знаю, помогала ли ему эта процедура, но опиум явно оказался более эффективным. Он не только унимал головную боль, но и доставлял «бездну божественной радости». Ему открывались «небесные наслаждения в раю любителей опиума». Однако он уже с самого начала догадывался, куда это может его завести, и, описывая свои ощущения, добавлял, что познал «и глубочайшие пропасти духа». Это признание я понял так: он, конечно, отдавал себе отчет, что ступил на лестницу, ведущую вниз.

Я задремал, и книга выскользнула у меня из рук. Де Квинси в своем потрепанном сюртуке вел меня вниз по ступенькам, освещая путь свечой. Этот коротышка болтал без умолку, но я его не слушал, а смотрел под ноги. Лестница возникала перед нами ниоткуда, по мере того как мы по ней спускались. Иногда нам приходилось ждать несколько секунд, пока появится новая ступень, и мне казалось, что таким манером мы будем спускаться вечно. По ходу дела выяснилось, что Де Квинси привел меня сюда, чтобы я сделал электропроводку по всей лестнице, чему он очень радовался; а я тер подбородок и думал: черт, да здесь пупок надорвешь!

Когда я проснулся, Мик тенью стоял надо мной, загораживая солнце. Я не мог разглядеть его лицо, и спросонья его фигура показалась мне зловещей, даже угрожающей. Я резко сел, и в голове у меня все поплыло.

– Что такое?

Мик сорвал рубашку и шорты и бухнулся в бассейн, хлопнув животом по воде. В безмятежной тишине его прыжок прозвучал нарочито громко. Выбравшись из бассейна, он с остервенением вытряс воду из левого уха и затем рухнул на топчан рядом со мной, повернув голову набок.

Фил подошел узнать новости.

– Ну? – спросил я.

– Помнишь бар возле ворот Тха-Фай? – пробормотал Мик.

– Да.

– Думаю, надо зайти туда вечерком.

Больше мы от него ничего не смогли добиться.

Мик вел себя подозрительно. Он плескался в ванной, как раненый кашалот, разбрызгивая воду и мыльную пену, потом тщательно побрился, сполоснул лезвие и щедро освежил физиономию лосьоном.

Нам он заявил, что готов выпить бочку пива, а когда я намекнул, что вечер можно провести и в отеле, сказал, что выбор за мной, мол, я могу делать все, что мне заблагорассудится.

– Почитай Евангелие перед сном, – съязвил он.

В конце концов я решил, что мне лучше отправиться с ним и в случае чего остудить, а то от него прямо дым шел.

– Не могу поверить, – заметил Фил, – что вас так распирает оттого, что вы отправляетесь в бордель.

– В бар, а не в бордель, не из-за чего шум поднимать! – бросил я.

– Как я понял, не велика разница!

– Пошли с нами.

Он грустно покачал головой:

– Мой отец идет предаваться разврату.

– Чего ты с ним споришь? – взорвался Мик. – Ночной Тайблянд! – заорал он на весь пустой вестибюль, и мы оставили Фила в отеле писать открытки друзьям.

Девчушки на улице хватают тебя за руку, поглаживают по бедру и норовят затащить в бар. Проскользнуть мимо них можно, лишь дружелюбно отшучиваясь, но в тот вечер Мик не был настроен проскальзывать мимо кого бы то ни было. Вскоре он был прямо увешан роскошными тайскими проститутками, а я сидел рядом, прихлебывал пиво и нагонял скуку на их подружек. Угостив девчонок и осушив свою кружку, он крикнул фальцетом – точь-в-точь наш консул: «Вперед, Даниель!» – и мы отправились в следующий бар – тесный, залитый неоновым светом подвальчик с юными сиренами.