– Твоя дочка не имей, – засмеялся тот. – Ты не нести дух для она!

Мик все еще держал перед Кьемом свою мощную руку.

– Моя бояться! – воскликнул Пу. – Ты хотеть помогай друг, но дух слишком злой, тебе никак!

Кьем, по-видимому, и сам не одобрял эту затею. Он сказал что-то резким тоном, и Пу произнес:

– В тебе нет ее кровь. Дух сердиться и нападать, когда ты помогать своя друг.

Мик указал на руку:

– Давай. Чего уж теперь? Правильно я говорю? Кьем пожал плечами, развернул сумку и сосредоточенно начал осматривать его руку, выбирая подходящее место для наколки. Что бы я по этому поводу ни думал, я промолчал. С одной стороны, может, он хотел иметь сувенир, чтобы показать дома ребятам, а с другой – это мог быть его способ выразить нам свою полную поддержку.

Теперь у Чарли, у Мика и у меня был на руке один и тот же знак. Не китайские письмена, но что-то похожее, и среди прочего на рисунке был изображен загнутый вверх полумесяц, видимо повторяющий очертания той четверти луны, которую, по мнению жителей деревни, похитила в ту памятную ночь Чарли.

Позже, когда выдалась спокойная минута и мы остались вдвоем, она сказала:

– Он ведь для тебя все, что угодно, сделает, так ведь?

– Кто?

– Кто? Кто? – передразнила она. – Ты думаешь, я о ком?

– О Мике?

– Да. О Мике. Он на все готов для тебя.

Я пожал плечами.

– Не могу представить, что может быть такой друг, – продолжала она. – Здорово. Вот так взять и пойти за тобой в джунгли. Не задавая вопросов.

– Он пришел спасти тебя.

– Ну что ты говоришь, папа? Спасти меня? Да, конечно, но ради тебя. Ты мне говорил, он все деньги для тебя взял? Он за тебя в огонь и в воду. Даже татуировку сделал.

Я инстинктивно потрогал свежий шрам на руке.

– И что?

Она скривила губы и, вероятно подражая моему голосу, переспросила:

– И что? Это все, что ты можешь сказать? И что?

– А ты хочешь, чтобы я запрыгал от радости?

– Ты хоть понимаешь, кто у тебя есть? Мне не нравилось, куда она клонит.

– Ты это к чему?

– Ни к чему, папа! Я просто хочу сказать, что это очевидно!

– Что тебе очевидно?

– Мик тебя любит. – Я закашлялся. – Папа, как слепой!

– Что ты хочешь сказать? – спросил я. – В каком смысле любит? Я же не голубой.

Чарли рассердилась:

– Как ты можешь так говорить? Как ты смеешь? Как?

То ли из-за этой перепалки, то ли из-за боли в руке, а возможно, из-за всего вместе меня стало подташнивать, и я вышел наружу. Кроме того, запах благовоний тяжело на меня действовал. Еще я хотел найти Фила, узнать, чем он занимается на маковых полях? Мик был неподалеку от хижины. Он не пошел со мной: мы договорились не бросать Чарли без присмотра.

Поднявшись вверх по склону, я заметил, что мак начал отцветать. Я потерял счет времени, и пришлось, загибая пальцы, припоминать, сколько дней мы здесь провели. Невероятно, но мы были здесь всего шесть дней, а казалось, что уже месяца три позади.

Дело было к вечеру, крестьяне ушли в деревню, поля опустели. По большей части мак стоял с надрезанными головками, без лепестков. То, что в этом сезоне он созрел быстро, послужило, видимо, на пользу и Джеку, и жителям деревни. Они могли в короткие сроки собрать урожай и переправить товар. Джек сказал мне, что в следующий сезон эту деревню не будут использовать. Крестьянам приходилось постоянно менять плантации. Они пользовались партизанской системой земледелия.

Поначалу я нигде не видел Фила. В последнее время он все чаще поднимался выше по склону, наверное, чтобы быть ближе к Богу. Мысль о том, как он ходит туда-сюда, разговаривая в голос, борясь со своей совестью в ожидании знака с небес, не давала мне покоя. Он был как бомба с часовым механизмом. Я знал, что мне придется сделать немыслимое усилие, чтобы вытащить нас отсюда, но что?

На некоторых маковых головках виднелись капли загустевшего сока в тех местах, где он продолжал сочиться, после того как сборщики ушли со своими орудиями. Я отломил от одной головки прозрачную восковую капельку и стал рассматривать. В ней искрился солнечный свет. Я понюхал опиум, попробовал на вкус, но ничего не почувствовал и стряхнул его с ладони.

Что касается Чарли, то я просто выбился из сил, придумывая, каким образом выманить ее из хижины. Я умолял ее вспомнить о домашнем очаге, пока меня самого не замутило от фальшивой райской картинки, которую нарисовал. Я испробовал все слова, но ничего не помогало. Я просто не мог достучаться до нее.

Фила я услышал раньше, чем увидел. Он стоял на коленях среди маков и громко молился. В бешенстве я кинулся к нему, но резко остановился. Фил выкрикивал, задыхаясь, первую строчку «Отче наш». Он едва успевал набрать воздух:

– «Отче наш иже еси на небесех… отче наш иже еси на небесех… отче наш иже еси на…»

Его лицо и молитвенно сложенные ладони были измазаны красным. Мне показалось, что он порезался, и я с криком упал перед ним на колени, но он, видимо, почти не замечал моего присутствия. Он дрожал и исступленно молился. Я поискал, откуда могла идти кровь, но не нашел порезов. Только приложив пальцы к его щеке, я понял, что он вымазан не кровью, а соком бетеля.