О-ооох! Тяжелый холодный живот казался проглоченной двухпудовой гирей, притягивал к земле. Профессор на четвереньках же сделал пару шагов назад и лег ничком.

– Славутич, вы уже передвигаетесь, словно ящер! – с восторгом воскликнула Дарья.

Она, похоже, продолжает грезить.

Оххх-а! Холод и тяжесть в желудке вдруг сменились теплом… нет, даже жаром. А-а! Показалось, что через распахнутый рот сейчас хлынет раскаленный пар, как из лопнувшего парового котла. Славутич вновь вскочил на четвереньки и, как ползучая ракета, рванулся в родник. Пить… нет, не лезет уже.

Да что это такое, бегаю на карачках! Он вскочил и, словно скиф перед последним боем, одним мощным рывком разорвал пиджак и рубашку надвое.

– Пече-о-от! – взревел в равнодушный глиняный потолок. Атрофировавшиеся от сидячей жизни мышцы задергались, затрепетали под слоем жирка. Жар начал перемещаться вовне, вовне. К коже! Кожа покраснела, даже полиловела, на ней ярко и мощно вздулись толстые синие вены. Он опять прыгнул в родник, однако ледяная вода хлестнула как кипяток, вместе с тем во рту пересохло. На этот раз жажда прошла после пары глотков, зато навалился страшный, всеохватывающий голод. Профессор открыл рот и вдруг понял, что ощущает вкусы языком на расстоянии. Бока часто засокращались, вдыхая влажный воздух, что-то вкусное лежало прямо перед ним. Что-то приятное… съедобное.

Хап, и слюна ручьем… ну и подумаешь – рубашка, она такая… такая хлопчатобумажная. На минуту голод отступил.

Язык высунуть наружу, прямо под ногами вкусный крошечный кусочек мела, и еще, и еще… хруп-хруп-хруп ррррр!

– Великий Древний! Тебе нужно напиться моей крови! – торжественно прозвучал высокий женский голос, и Дарья вновь шагнула ближе.

– Аххха… Уйди, идио-о-от-т-ка, ты ч-че, не понимаешь? – прошипел Славутич, едва сдерживая прыгающую челюсть, что уже словно жевала, грызла эту вкусную особь. Рот наполнился слюной, она закапала, увлажняя высунутый язык. А тот просто кричал гаммой вкусов: мясо-мясо-жизнь-еда-еда-виновата… Нет! Он пружиной вскочил и отбежал в сторону. – Язык мой враг мой, – пробормотал он, отвернулся, процедил, скрестив руку за руку: – Дарья, отойди подальше и не суйся!

– Но я же…

– Уйди, говорю! – Пальцы вжались в жесткие кубики пресса, жилы, словно плетеные кнуты, вздулись… Кубики пресса? Жилы на руках? Жир сгорел весь!

– Ну, я же могу помочь…

Она с настойчивостью идиотки вновь наклонилась, открывая шею и прядь волос картинно отбрасывая набок.

Язык вновь затрепетал свою вкусовую песню, чувствовал вкус ее глаз, вкус кожи и вкус губ. Она вся невыносимо вкусная…

– Мо-о-о-ожешь!

Удар ладони опрокинул девушку, она шлепнулась на попу, покорно и бесстрашно смотря на него снизу вверх. Он склонился, дыхание с хрипом вырывалось, мощное, жаркое, без запаха, словно от электрического рефлектора. Потрескавшиеся губы приоткрылись, и язык, длинный и горячий, потянулся к ней. Она закрыла глаза, грудь бурно вздымается… еще немного и…

Крепкая ладонь ухватила ее за волосы, заставив взвизгнуть от боли, джинсовка лопнула на груди, маникюрные принадлежности посыпались на песок. Славутич мощно прижал ее ухо коленом, вдавил в песок. Крошечные маникюрные ножнички защелкали, кромсая ей волосы.

Девушка испуганно попыталась вывернуться, но он рыкнул и прижал ее, как дворовый тощий пес большую кость. Торопливо стриг и, урча и причмокивая, пихал в рот одну отрезанную прядь за другой, поспешно глотал. Наконец на исцарапанном черепе девушки почти не осталось волос. Широкая ладонь шлепнула по оголившемуся черепу. И одним рывком отскочил подальше.

– Как-то я это не так представляла, – озадаченно всхлипывая, произнесла она, проводя наманикюренными пальчиками по грубо обстриженной голове. Белый песок прилип к щеке, на другой пламенело пятно от колена.

А Славутич стоял, вывалив язык, и шумно дышал. Она, всхлипывая, вдруг сквозь слезы улыбнулась:

– Профессор, у вас такой длинный язык…

– Да… и он теперь очень много говорит… – прошипел профессор, разом стерев с ее лица жалкую улыбку.

Он вновь прыгнул вперед и цепкими крючковатыми пальцами здоровой руки рванул ее джинсовку. Грудь выскочила и колыхнулась. Дарья испуганно скрестила руки, пытаясь инстинктивно закрыть ее. Но профессор уже не смотрел, дожевывал ее зеленую футболку.

Славутич медленно шел вдоль стены, трепеща языком, как гремучая змея, в глазах отсвечивали лампы. Вдруг быстро повернулся, выставил ладони перед собой и уверенно зашагал к стене. Дарье показалась, что вот прямо сейчас он так и пройдет сквозь, но нет. Уткнулся и стоит…

Она всхлипнула, за что получила свирепый взгляд. Испуганно сжалась. Что-то совсем не так идет. Все не так… вообще все.

– Ты мне скажи еще раз, как ты думала обратно выбираться?! Поубивать всех фэнтезистов вместе взятых! Вместе с их летучими мышами и вурдалаками! Ты видишь, как меня корежит. Я едва сдерживаюсь, чтоб не сожрать тебя! Реально сожрать, с потрохами! Насовсем, чуешь?! Сейчас чуть полегче… но я не знаю, насколько хватит у меня воли сдерживаться. Сознание туманит, ты становишься для меня лакомым куском мяса. Видела, как я сожрал твою футболку? Она льняная, если не знала. Похоже, пошла выработка каких-то экстремальных стрессовых ферментов, дающих возможность переваривать всякую дрянь. Языком болтаю, потому что он теперь чувствует все съестное, вкусы на большом расстоянии. Есть в твоих глюках место такому «великому древнему»?!

Славутич резко отнял руки от стены и озадаченно посмотрел на зеленовато-серую слизь, прилипшую к ладоням, на стене остались четкие зеленоватые отпечатки. Он закрыл глаза, неуверенно лизнул, и еще…

– Вполне съедобно… Что-то вроде сырого яичного белка по вкусу… Похоже, я как-то подозвал… или притянул почвенных бактерий. Интересно, а льняная рубашка ощущалась словно чуть сладкая курага… Гм, что-то со вкусом стало… Видимо, побочный эффект регенерации… А она идет, идет. Видишь! Нарастает мясо на кость! Сколько это продлится, я не знаю. В анабиоз как впадать – тоже не знаю. А вот ты очень скоро загнешься. С твоим субтильным телосложением не протянешь и месяца.