Генерал перевел дыхание, взглянул на директора. Тот ответил слабой улыбкой. Сотрудники переглядывались, еще не решив, есть ли повод аплодировать.

– Начинаем вторую часть операции, – сказал генерал. Он так и сказал «операции», и у него это слово не имело ничего общего с тем, что делают в одной из комнат хирургического отделения, а я как будто услышал далекий грохот орудий, свист бомб и рев взлетающих истребителей. – Арнольд Ильясович, приступайте!

Атлета снова начали опутывать проводами. Отсоединение – символический жест, все-таки мы все еще дикари, у нас много из пещерности, как еще не призвали попов окропить Алкому святой водой, а эксперимент проводим, не обращая внимание на знаки Зодиака…

Я смотрел, как подсоединяют человека к компьютеру, сердце трепещет, словно падаю в пропасть. Даже если ничего не получится, все равно генерал молодец, эта попытка либо заранее отсечет сотни путей, либо покажет тропку, по которой когда-то и какими-то путями можно выйти к успеху.

Я взглянул на часы, ого, время обеда, а мы тут как приклеенные, даже в туалет ни разу не сбегал. Бутерброды и чашки с кофе разбираем все так же механически, взгляды всех прикованы даже не к экранам, где во всех подробностях, а к контейнеру со стеклянной крышкой. Человек остается недвижим, веки опущены, никаких признаков жизни помимо тех, что показывают приборы.

Мне инстинктивно казалось, что вот сейчас шевельнется, откроет глаза, всмотрится в нас, а потом то ли могучим толчком откроет изнутри герметически закрытую крышку, то ли выбьет ударом кулака и поднимется во всей красе сверхчеловека… хотя откуда сверхчеловечность…

Лица мрачнели, генерал дольше всех оставался внешне спокоен. То ли давал нам возможность убедиться, что не он зверь, мы сами загнали себя в тупик, то ли все-таки надеялся на успех дольше других.

Наконец один из техников генерала осторожно тронул атлета за плечо.

– Кузнецов… как вы?

Атлет распахнул глаза, синие, чистые. Безмятежные, как у всякого абсолютно здорового человека и без всяких проблем.

– Я нормально. А когда начнем? У меня уже спина чешется. И поесть бы…

Я ощутил сильнейший удар под дых. Дыхание прервалось, я смотрел молча на этого красавца и понимал, что он этой репликой закрыл всю нашу программу. Конечно, с ним еще будут работать специалисты, но уже видно, что он если и получил что-то из Алкомы, то абсолютно то же самое, что и было ей отправлено. Его «я» абсолютно ничего не получило внутри Алкомы, ничего не почувствовало, ничего с ним не произошло. Он даже не ощутил, что за эти несколько минут для него в Алкоме должно было пройти несколько лет.

Директор обернулся к сотрудникам, замахал руками:

– Все-все. Эксперимент закончен! Покиньте зал. По местам. По местам!.. У вас работы нет, что ли?

Зал опустел, остались только военные и мы с директором. Он отрубил связь, мониторы погасли, а видеокамеры отключились.

Генерал не двигался, но медленно мрачнел, дыхание стало тяжелым и хриплым. Директор вздыхал и разводил руками, но помалкивал. Наконец генерал обернулся ко мне, лицо стало жестким.

– Все разумные сроки вышли, Антон Юрьевич. И даже те, которые я вам давал на свой страх и риск, игнорируя ясные приказы сверху остановить ваш затянувшийся эксперимент. Так что… завтра утром будет официальное объявление о переводе ваших сотрудников на другую работу. А саму Алкому передадим Институту информатики, там ее давно добиваются.

Я охнул:

– Завтра? Завтра конец всему?

Он сказал устало:

– Антон Юрьевич, я уже не требую результата. А вы мне его обещали, помните? Но хотя бы сказали, почему не получается! Хотя бы объяснили… А уж как решить новую задачу… вся наука состоит из решения все возникающих одна за другой задач! Так поднимаемся к звездам.

– В Институте информатики уже две Алкомы, – сказал я убито.

– Будет три, – отрезал генерал. – От них хоть отдача есть.

Я сказал жалко:

– Сегодня пятница… Не объявляйте такое перед выходными! У нас две тысячи человек…

Он буркнул:

– Вместо того чтобы шашлыки жарить на природе, выходные посвятят полезному делу. Я имею в виду поиски новой работы. Так уж боитесь пальчик прищемить?

– Давайте в понедельник? – спросил я умоляюще.

Я чувствовал, что выгляжу жалко, в глазах генерала мелькнуло нечто вроде сострадания, вроде как к попавшей под гусеницы его танка бродячей собаке.

– Ладно, – ответил он нехотя, – приказ объявим в понедельник. Что-то я среди гражданских совсем расслюнтяился. Скоро на митинги пойду в защиту прав интеллигенции и животных.

Слабые после такого удара ковыляют в ближайшую забегаловку. Некоторые напиваются прямо на работе. Тем более что это не просто удар, а две тысячи пятисотый удар. Завершающий. Морталити фаталити. Добивающий…

Однако я хоть и с трудом, но выпрямил спину. Пусть все внутри кричит от отчаяния, но с дежурной улыбкой прошел мимо охранника и подал сигнал машине. Она подкатила к бордюру и распахнула дверь как раз в момент, когда я спустился по ступенькам.

Я сел и сказал громко:

– Домой!