Этим ненастным утром, когда мы, усталые и все же необычайно возбужденные, укрывшись от ливня, стояли под навесом и до одури спорили, в наш круг, осторожно крадучись, проскользнул и остался меж нами призрак чего-то ужасного. Все наши версии в его присутствии казались ребяческим, лишенным всякой логики вздором. Потрясенные, охваченные пронзительным чувством нереальности, мы обменивались быстрыми тревожными взглядами, в которых застыли вопрос и отчаяние. Плечом к плечу рядом с нами, выжидая, стоял ужас. Отчетливое ощущение неотвратимо надвигающегося несчастья приводило нас в дрожь.

Не говоря более ни слова и не пытаясь ничего объяснять, прелат пошел варить кашу, Сангри — чистить рыбу, я — колоть дрова и следить за костром; миссис Мэлони увела Джоан к себе в палатку — сменить мокрую одежду и, главное, подготовить для дочери постель.

Все вернулись к своим обязанностям, но как-то слишком поспешно и неловко, а в душе каждого из нас поселились ужас и тревожное ожидание беды. «Если бы мне только удалось выследить этого проклятого пса» — вот что, думаю, было у всех на уме.

Но в лагере, где люди понимают, как важен вклад каждого, чтобы всем было хорошо и удобно, сознание быстро приходит в норму, восстанавливая нарушенное равновесие.

Весь день лил сильный дождь. Мы с Сангри сидели в своих палатках и, хотя было ясно, что трое членов семейства Мэлони о чем-то по секрету совещались, спали либо пытались навести порядок в своих мыслях. Я уже видел третий сон, когда Мэлони зашел сказать, что его жена приглашает всех на «званый чай»; ему пришлось долго меня трясти, прежде чем мне удалось проснуться.

В общем, к ужину мы опять стали вполне уравновешенными и почти развеселились. Единственное, что я заметил, — это некая подспудная нервозность: малейшего треска сучка или всплеска рыбы в лагуне было достаточно, чтобы все вздрогнули и оглянулись. Паузы в нашем разговоре случались редко, а костру мы не позволяли угаснуть ни на секунду. Ветер и дождь прекратились, но капавшая с веток вода все еще поддерживала полное впечатление ливня. Мэлони был все время начеку, без умолку рассказывал веселые истории. Потом Сангри ушел спать, а прелат задержался со мной; когда же я смешал себе стакан горячего шведского пунша, он сделал то, что, насколько мне известно, не делал никогда — тоже приготовил себе пунш, а выпив, попросил меня проводить его до палатки. По пути мы не перемолвились ни словом, но я чувствовал, что он рад моему обществу.

Под навес я вернулся один и еще долго, пока горел огонь, сидел, покуривая и размышляя. Почему — не знаю; но, во-первых, сои ко мне не шел, а во-вторых, в моем мозгу зарождалась идея, для оформления которой необходимо было успокаивающее воздействие табака и яркий огонь. Я прилег в углу огороженной скамейки, прислушиваясь к шепоту ветра и непрекращающемуся капанью с деревьев. Если бы не эти звуки, ночь была бы очень тихой, а море спокойным, как озеро. Помню, я остро чувствовал угрюмую настороженность этих необитаемых островов, столпившихся вокруг нас во тьме, — о, как мы были беспомощны и одиноки среди этой чудесной, но дикой природы!

Никаких других симптомов, свидетельствовавших, что нервы у меня на взводе, я не заметил, а этот один никоим образом не мог нарушить мое душевное равновесие. Но что-то все же произошло, и покой мой был потревожен: как раз когда я наконец собрался уйти в свою палатку и сбил угольки костра в кучу, чтобы они выгорели, мне почудилось, что за мной из-за дальнего угла загородки следит нечто темное и призрачное, сильно напоминающее голову большого животного. В середине этого нечто на мгновение вспыхнули два горящих глаза. Однако в следующий миг я понял, что это всего лишь нависшие над нашей загородкой мох и лишайник, а глаза — две вылетевшие от моих ударов по угасающим уголькам искры. Когда я на ощупь пробирался к своей палатке, мне почудилось, что между деревьями вслед за мной крался какой-то зверь. Конечно же, это была обманчивая игра теней…

И хотя уже минул час ночи, у Мэлони все еще горел свет — среди сосен его палатка казалась огромным сияющим фонарем.

В коротком временном промежутке между бодрствованием и сном, когда плоть замирает, а внутренние голоса иногда подсказывают истину, идея, которая вызревала во мне все это время, превратилась наконец в оформившееся решение, и я вдруг понял, что обязательно должен связаться с доктором Сайленсом. Странно, как это я мог до сих пор быть настолько слеп, что лишь сейчас внезапно пришел к жутковатому заключению: рядом с нами на острове таится нечто страшное и жизни но меньшей мере одного из нас грозит нешуточная опасность, слишком чудовищная, чтобы об этом думать. Вновь вспоминая последние слова доктора Сайленса на вокзале, я понял, что он готов к моему вызову и обязательно приедет.

«Если вы не вызовете меня раньше», — сказал он тогда.

Проснулся я внезапно. Что меня разбудило — не знаю, но процесс пробуждения не был постепенным, поскольку я мгновенно перешел от глубокого сна к абсолютному бодрствованию. Очевидно, проспал я около часа, так как ночное небо очистилось, высыпали звезды, а бледная половинка луны светила меж деревьев рассеянным светом.

Я вышел на воздух подышать и замер, не в силах отделаться от впечатления, что в лагере что-то происходит; взглянув в сторону палатки Сангри, находившейся примерно в двадцати футах от меня, я увидел, что ее шелковые стенки выпячивались то в одном, то в другом месте. Так, значит, и ему не спится, если он расхаживает из угла в угол.